— Добро, — соглашается Женька, тянет со стеллажа бумажный пакет и загружает его коричневыми сухарями.
— А откуда такие? Раньше никогда не видел.
-Из спецрезерва, — многозначительно поднимает вверх палец хлеборез. — Это, который закладывают на военное время. Вон, на мешках и дата есть.
И действительно, на сером крафте, помимо "госта" и еще каких-то надписей, указан год изготовления.
— Это ж надо!— удивляюсь я. — Мы тогда еще не родились.
— Ну да, — кивает бритой головой Женька. — Мы не родились, а сухарей уже наготовили. Кстати, в них рожь высшего качества. Сейчас такой нету.
Когда вернувшись назад и брякнув увесистый пакет на стол, я сообщаю о происхождении экзотического продукта, Желудок сразу же изъявляет желание лично его тащить.
— Не, — вертит головой Жора. — Сожрешь по дороге. Понесет Кондратьев.
А на следующий день снова заработала пекарня, и нам выдали свежий хлеб. Белый и черняшку.
Но все еще долго вспоминали те сухари. Насушенные, когда мы еще не родились.
"Близнецы"
— Держи, — говорит Виктор, передавая мне грифованную бумагу, с синим штемпелем "входящий" и датой регистрации. — От коллег из Казахстана.
Я расписываюсь за полученный документ, и когда начальник секретной части покидает кабинет, начинаю читать.
" На N ... от ... сообщаем, что в связи с полученной информацией, нами взят под оперативное наблюдение младший сержант Янкель Сергей Павлович, проходящий службу в войсковой части 54190-А в должности командира отделения передающих радиоустройств космической связи.
При этом установлено, что в период нахождения в краткосрочном отпуске в городе Ленинграде, в августе сего года, Янкель имел контакт с гражданином Финляндии Юхани Койвисто, проходящим по оперативным учетам Ленинградского УКГБ. О дальнейших результатах проинформируем дополнительно. Начальник Особого отдела в/ч 16491 полковник Марьин".
— Что и требовалось доказать, — бормочу я, кладу бумагу в папку и выхожу из кабинета.
— Ну что ж, ожидаемый ответ, — прочтя информацию, окутывается дымом мой начальник и накладывает в верхнем левом углу резолюцию "В дело".
Потом я получаю ряд ценных указаний, возвращаюсь к себе, и, открыв тяжелую дверцу сейфа, извлекаю оттуда объемный талмуд, в серой глянцевой обложке.
Это стоящее на контроле в Третьем Главке КГБ СССР дело оперативной разработки. Оно имеет окраску "инициативный шпионаж", кодовое название "Близнецы" и находится в моем производстве.
Прошлой весной, когда я вернулся из автономки, второй, обслуживаемый мной крейсер, ушел на плановый ремонт в Северодвинск и мне поручили новый объект.
Это была команда обслуги штаба одной из дивизий, расположенного на стоящей в заливе финской ПКЗ. В ней было несколько десятков моряков срочной службы, обретавшихся в качестве писарей, шифровальщиков, коков, а также других, нужных для обеспечения работы штаба, спецов.
— Значит так, — сказал вызвавший меня по данному вопросу, наш адмирал. — Примешь объект у Габидулина и займешься им по полной программе. Пока все. Иди.
Готовящийся к переводу на Большую землю, ветеран отдела, капитан 3 ранга Мариоз Галимович Габидулин данное воспринял как длжное, передал мне по описи пару тощих агентурных дел, ключ от имеющейся на ПКЗ каюты, а также выдал исчерпывающую характеристику на отцов — командиров моряков обслуги.
— Засранцы, — убежденно сказал он. — И в команде у них бардак.
Судя по толщине дел, и тому что в них имелось, "сексоты" — один офицер, а второй мичман, трудились на тайной ниве абы как и никакой ценной информации не выдавали.
— М-да, — недовольно пробубнел мой непосредственный начальник, когда я доложил о приеме объекта и своих соображениях. — Приобщать надо, приобщать.
Это, инертное на первый взгляд выражение, имело глубинный смысл, предполагало активизацию моей деятельности и приискание новых бойцов невидимого фронта
— Из моряков срочной службы? — поинтересовался я у начальника.
— Именно, — качнул тот лобастой головой. — Нужно пошуровать в низах. Чем и как дышат.
— В таком случае разрешите идти?
— Давай, жду результатов.
На следующее утро я уже сидел в спецчасти штаба и с умным видом изучал учетные карточки моряков, потом знакомился с каждым у себя в каюте, а вскоре в разные концы нашей необъятной родины, полетели спецзапросы на самых интересных.
Спустя опродолжительное время, все они, за исключением двух, вернулись увенчанные штампами "не привлекался", "не состоит" и " по оперативным учетам не значится", а вот эти самые два, заслуживали внимания.
В первом, поступившем из дома на Литейном в городе Ленинграде, где я когда-то стажировался, значилось, что интересующий нас Янкель Виктор Павлович, в бытность студент Ленинградского госуниверситета, прирабатывал фарцовкой и имел контакты с иностранными моряками, а во втором, пришедшем из УКГБ по Закарпатской области, сообщалось, что дед матроса Гуцула Алексея Васильевича, осуждался в 1944 году за пособничество бандеровцам.
— Вот тебе и раз, — подумал я про Янкеля, который произвел на меня самое благоприятное впечатление при первой встрече. Парень был бойким, не лез за словом в карман и выгодно отличался от многих других своих сослуживцев. К тому же он был старшим вестовым в кают-компании начальствующего состава штаба и положительно характеризовался по службе.
— М-да, нужно его поизучать, — констатировал начальник после моего доклада по данному поводу. — Запроси у территориалов, более подробную информацию по этому Янкелю. Ну а что думаешь делать со вторым?
— Тоже изучать, на предмет вербовки. Боец служит по первому году, но довольно разбитной и шустрый. Кстати, он тоже из вестовых
— Добро, соглашается начальник, — продолжай работу.
Спустя непродолжительно время официальный Гуцул релаксировлся в тайного "Шварца" и под моим чутким руководством, стал постигать азы одной из древнейших профессий.
Парень оказался словно создан для нее, и через месяц, "отрабатывая" своего старшего коллегу, выдал такую информацию, что я опупел.
На очередную встречу он притащил клочок бумажки, на котором значились должности и фамилии начальствующего состава дивизии, а также командиров всех ракетоносцев.
— Откуда это у тебя? — выдохнул я.
— Переписал у Янкеля.
И далее, приняв заговорщицкий вид, "Шварц" рассказал, что накануне, уединившись с тем в одной из подсобок, они угостились полученными из Закарпатья салом, с грелкой хлебного самогона, потом Янкель расчувствовался, поведал приятелю немного о своей жизни и показал хранившиеся в бумажнике фотографии близких.
— Ну и как он жил? — поинтересовался я.
— Здорово, — наклонился ко мне Шварц. — Родители, крупные шишки, он с братом учился в институте, приторговывал иностранными шмотками, и все такое.
— И где сейчас брат?
— Тоже служит, где-то в Казахстане, в РВСН.
— Интересный расклад, — промелькнуло в голове. — Этот здесь, а тот в РВСН.
— А откуда ты это переписал? — ткнул я пальцем в бумажку.
— Когда смотрели с Янкелем фотки, он выронил из бумажника листок. А когда уснул, я стал прибираться, развернул и прочел все это. Потом переписал, а листок засунул в бумажник. А что, не надо было?
— Надо, — пробормотал я, переваривая услышанное. — Молодец. А теперь слушай задание.
Пока активный Шварц выполнял очередное поручение, из Ленинграда поступила новая информация.
В ней сообщалось, что родители Янкеля работали в закрытом НИИ и несколько лет назад, возвращаясь из Крыма, погибли в автомобильной катастрофе. Они с братом остались на попечении бабушки — почетного гражданина города на Неве и сподвижницы Землячки. Впоследствии, за неуспеваемость, оба были исключены из университета и призваны в армию.
— Чем дальше в лес, тем толще партизаны,— констатировал начальник, ознакомившись со всем полученным, потом выслушал мои соображения и, запихав материалы проверки в папку, отбыл на доклад к адмиралу.
— Давай, заводи "ДОР", — вернувшись через час, шлепнул он их мне на стол.
На первом листе синела резолюция высшего руководства, с указанием "докладывать ежедневно".
— А окраска? — осторожно поинтересовался я.
— Инициативный шпионаж, — невозмутимо пыхнул папиросой начальник. — А название "Близнецы".
— Есть, — сглотнул я слюну и потянулся к машинке
Чуть позже, отстучав на ней необходимое постановление и получив размашистую подпись под обязательным "Утверждаю", я сидел в секретной части и сшивал свой первый ДОР на специальном станке.
— Ну, с почином тебя, — сказал Витя Минченко и шлепнул на обложку синий прямоугольник штампа. — Давно таких материалов не было.
Всю вторую половину дня я провел в поселке, на встрече с одной из своих "секретных" дам из числа жен офицеров, а вечером, уединившись в кабинете начальника и прихлебывая крепкий чефир, мы верстали план оперативно-розыскных мероприятий по "Близнецам".
Им было предусмотрено дальнейшее изучение Янкеля, установление его связей и места службы брата, а также все остальное, что делается в подобных случаях.
Первый результат дала перлюстрация корреспонденции.
На имя фигуранта пришло письмо из Казахстана, в котором сообщалось о его предстоящей демобилизации и самых лучших впечатлениях о службе. "А имеются ли такие у тебя?" — значилось в нем.
— Да, впечатлительный парень, — констатировал начальник. — Подготовь-ка туда информацию для наших коллег.
Между тем "Шварц" продолжал удивлять своей работой.
На очередной встрече он сообщил, что у Янкеля имеется несданный помощнику фотоаппарат "Зенит-Е" и представил наполовину засвеченную кассету. На ней имелись панорамные снимки базы, а также отсеков подводных ракетоносцев.
— Это ж надо, — пробормотал я. — Он что и на лодках бывает?
— Ну да, — последовал ответ. — У земляков. А кассету выкинул, посчитал, что засветилась.
— Не хватится? — вынул я сигарету и мы закурили.
— Не, — лаконично заявил Шварц. — А еще он был в дыре.
— Ч-чего? — едва не подавился я дымом.
— Ну да, — в той, что под хитрой сопкой.
"Дырой" в гарнизоне называли особо режимный объект в сопках, где военными строителями уже лет пять возводилось секретное укрытие для ракетоносцев. Вроде того, что описано в "Секретном фарватере". Доступ в него имел строго ограниченный круг лиц и только по специальным пропускам.
— Значит так, Петя, — затушил я в пепельнице сигарету. — А теперь нам нужно выяснить, есть ли у Янкеля шхеры. Ведь должны быть?
— Должны, — немного подумав, ответил тот. — Они у всех есть.
"Шхерами" у моряков называют укромные места на корабле, где можно хранить то, что нежелательно видеть начальству. Например, то же "шило", игральные карты или "гражданку". Этих мест великое множество и отыскать их весьма непросто.
Потом мы обсуждаем все детали, оговариваем место и время очередной встречи, и расстаемся.
С получением последней информации разработка набирает обороты и берется на контроль высшим начальством. Из Североморска наезжают кураторы, обнюхивают каждый лист и дают ценные указания.
А через неделю мы обнаруживаем тайники Янкеля. В одном фотоаппарат и отснятые кассеты, а во втором две записных книжки. С ожидаемыми снимками и записями. Все это конспиративно фиксируется и остается на месте.
То, что "насобирал" внук пламенной революционерки, составляет государственную тайну, имеет признаки шпионажа и карается по закону лишением свободы сроком на двадцать лет.
Потом осуществляется обязательный этап легализации — тайники "случайно" обнаруживаются командованием при очередном шмоне, и с Янкелем проводится душещипательная беседа.
Ломать судьбу братьям не стали. Зачли заслуги бабушки и родителей, профилактировали, и они вернулись в свой город на Неве.
А со Шварцем, тогда уже полковником СБУ, мы пересеклись через много лет на просторах нынешнего СНГ. И вспомнили за чаркой вот эту историю. Которая так хорошо закончилась. Для всех.
"Растворимый кофе"
— Королев, подъем! — разрывает тишину отсека потусторонний голос из "каштана". -Приготовиться к подъему флага!
— Есть! — протираю я сонные глаза, натягиваю на себя "РБ", сую ноги в кожаные тапки и, кряхтя, выбираюсь, из своей "шхеры", устроенной под торпедными стеллажами правого борта.
Вообще — то у меня есть штатное место в шестиместной каюте четвертого отсека, но я там никогда не сплю. Себе дороже. По тревогам не нужно сломя голову нестись на боевой пост, и никто не храпит рядом.
Шхера у меня оборудована по высшему классу. На чисто вымытом линолеуме палубы у борта, каютный паролоновый матрас со всеми спальными атрибутами, над ним тихо жужжащая люминесцентная лампа, а в "зиповской" шкатулке у переборки, десяток книг, нехитрый матросский скарб и различный консервированный харч — пожевать на вахте. Еще была гитара, но ее приказали вернуть в каюту. За пение в отсеке матерных песен.
Сладко потянувшись, я пялюсь на мерцающие на переборке отсечные часы — до подъема флага еще есть время, щелкаю рубильником и включаю дневное освещение. Отсек расцвечивается мягким неоновым светом, в котором холодно блестят зеленые туши торпед, сияют лаком алые звезды на крышках торпедных аппаратов и матово отсвечивает надраенная медяшка.
Под ногами упруго пружинят стальные пайолы, идя вдоль прохода я привычно осматриваю отсек и минут пять крещусь пудовой гирей. Потом, прихватив из бортовой шкатулки электробритву и туалетные принадлежности, спускаюсь по трапу на нижнюю палубу.
Там, у переборочного люка, сонно клюет носом второй вахтенный, с висящим на поясе штык-ножом. По корабельным правилам торпедный отсек является особо охраняемым, допуск в него имеет ограниченный круг лиц и, помимо дежурного торпедиста, внизу бдит такой вот боец, назначаемый из числа молодых, не сдавших на самоуправление матросов.
В данном случае это Витька Жуков, по кличке "годок". Он в нашем экипаже третий месяц, имеет за плечами институт, но отличается удивительной тупостью и ленью.
Отпустив Витьке мимоходом леща и пробурчав, — не спи, замерзнешь, — я привычно окидываю взглядом манометры станций воздуха высокого давления и пожаротушения, после чего, насвистывая, направляюсь в расположенный по левому борту командирский гальюн. Он у нас в заведовании, что немаловажно. Одно дело бегать в общие, в третьем и пятом ( а по тревоге, которая может длиться несколько часов, хрен побежишь), и совсем другое иметь под рукой свой, который посещает только "кэп" и мы, торпедисты.
Отперев ключом замок, я отдраиваю чмокнувшую резиной дверь, переступаю высокий комингс и оказываюсь в блистающем фаянсом и мельхиором небольшом помещении. Так, здесь тоже порядок. Спускной баллон продут, давление в нем на нуле, холодная и горячая вода в наличии.
Чуть позже, освеженный холодной водой и одеколоном, я снова карабкаюсь на верхнюю палубу, извлекаю из бортовой шкатулки сложенный вчетверо отутюженный гюйс и бережно кладу его на направляющую балку. Наш ракетоносец относится к кораблям первого ранга и помимо поднимаемого на рубке военно-морского флага, на носовом флагштоке одновременно поднимается этот самый гюйс. Он кумачового цвета, с большой золотой звездой в центре.
