— Шутишь, — сказал я, поднимая взгляд на светлеющий прямоугольник окна. — Здесь же люди... здесь сотрудники... Трубин... Полина... да я, наконец!
Словно отвечая на мои мысли, генерал спокойно и рассудительно сказал:
— Персоналу и другим лицам, не имеющим отношения к противоправным действиям, я предлагаю занять укрытие! Вы знаете, как в него попасть! Повторяю: у нас нет другого выхода! Вы нас вынуждаете!..
Приемник еще плевался лозунгами, но все это сделалось вдруг неважно — я подошел и выключил его. Повернулся к окну, посмотрел на кружащийся, как муха, вертолет, сказал ему:
— Видишь, как все несправедливо? Что это будет? "Конусами" забросаете? Или только одну бомбу скинете на наши головы — но уж такую, что мало не покажется?.. Пожалуйста, только не химию — лучше уж ядерный заряд. Читал я о химии. Не хочу. Скажи им там, ладно? От химии с живого человека облезает кожа... а я хочу умереть легко. Скажи им...
И тут голос, которого я совершенно не ожидал, который, наверное, не надеялся услышать, тихонько, грустно, почти нежно позвал меня сзади:
— Эрик!..
Я повернулся в испуге — и замер, потому что ни разу еще не видел у Трубина такого лица...
* * *
Зиманский не пришел ни на следующий день, ни через два дня, ни через неделю. Пару раз у меня было побуждение заглянуть после службы в свой старый служебный дом, позвонить в квартиру номер пять и спросить: "Егор, в чем, собственно, дело?". Но я спешил домой, к Хиле, которая всегда возвращалась раньше меня и успевала приготовить ужин. Вечера у нас проходили под копирку: еда, разговоры, мытье посуды, ванна, потом — действо, которое моя жена ехидно называла "проверкой матраса", и все — спать. Один раз зашел семейный инспектор, худенький строгий старичок с папкой под мышкой, убедился, что мы мирно живем вместе, и подарил открытку с красными маками — традиция у них, что ли, такая? Иногда мы слушали музыку, больше "классику", но постепенно перешли на обычное радио, поставив новый серебристый приемник на полку, на самое видное место.
Наши дни были заняты под завязку. Переехав, мы оба неожиданно обнаружили, что лишились теперь и множества благ, которые будто по мановению волшебной палочки сыпались на наши головы раньше. Если родители всегда доставали нам продукты в своих специальных служебных распределителях, то теперь мы по очереди вынуждены были выстаивать "хвосты" в обычных магазинах, вместе с рабочими, дворниками и такими же служащими, как мы, что приводило Хилю в бешенство. Никто больше не подвозил нас в красивом черном автомобиле с шофером, и я постепенно забыл, что это такое, превратившись всего лишь в выросшего мальчика из фабричного района, где были такие же вечные очереди, автобусы, талоны и непроходящий дефицит.
Меня все устраивало, потому что я был почти счастлив. А вот жена моя все чаще вспоминала родительский дом — и свое безмятежное детство.
День на десятый, утром, она сказала:
— С Егором что-то случилось. Я заеду вечером к своим, заодно и к нему загляну — выясню, куда пропал.
— Может, вместе поедем?
— Хорошо, — без особой охоты кивнула Хиля. — Хотя...
— Что — хотя? Я помешаю вам разговаривать? Или вы не просто разговариваете? — сам не знаю, почему я это сказал.
Хиля смерила меня возмущенным взглядом:
— С тех пор, как ты стал мужчиной, у тебя самую малость испортился характер, Эрик. Так нельзя. У меня могут быть свои причины общаться с другим человеком без тебя, но это вовсе не означает, что мы с ним любовники.
В принципе, я понимал, что Хиля знает Зиманского намного лучше, чем знаю его я. Их связывали странные отношения, что-то между дружбой и родительскими чувствами, причем не Хиля выступала "матерью", а Егор — "отцом". Моя жена с ним была маленькой, ничего в жизни не смыслящей девчонкой и, должно быть, ей это нравилось.
— Ладно, поезжай одна, — я развел руками. — Я просто хотел тебе компанию составить.
— Не обижайся, — она виновато, но все-таки облегченно улыбнулась, — я просто переживаю за него.
Днем она вдруг позвонила мне на службу:
— Эрик, ты занят?
Что-то в ее тоне мне не понравилось:
— Да, но могу освободиться.
— Может быть, и не стоит, но будь готов выехать. Запиши адрес: поселок Шилка, улица Революции, дом 23. Это "профильная" лавка, под зданием должен быть подвал. Записал? Я еду сейчас туда.
— А что Зиманский?
— Его нет, — Хиля сделала паузу. — Я зашла в его квартиру, у меня есть ключи. А на столе — записка... Кажется, он влип в какую-то историю.
Я обдумал ее слова:
— Хиля, может, мне сейчас выехать?
— Сейчас — не надо, — твердо сказала она. — Только помешаешь. Смешно будет, кстати, если я встречусь там с его... начальством. Они ведь тоже оттуда. Из другого мира. Ну все, Эрик, не волнуйся.
Раздались короткие гудки. Я задумчиво положил трубку на место и уставился в окно, за которым моросил дождь.
Машинистка, бледная, с сильно округлившимся животом, прошла мимо, остановилась:
— Эрик? У тебя случилось что-то?
— Скажи, — я поднял на нее глаза, — где находится поселок Шилка?
— Шилка... ну, это далеко. Электричкой полтора часа. Я туда ездила как-то с первым... нет, со вторым мужем. Рынок там был хороший, посуды много продавалось. Сейчас-то, конечно...
— Что сейчас?
Женщина развела руками:
— Так ведь после аварии выселили всех. Коксовый комбинат взорвался, половина поселка подчистую выгорела. Домов десять осталось, да и в тех не живут.
Я задумался. В общем-то, все сходилось. Если и существует где-то загадочная "контора" Зиманского, то лучшего места, чем заброшенный поселок, для нее не найти. Интересно все-таки, действительно он — "оттуда"? Или все это время он разыгрывал нас с Хилей, наслаждаясь нашим удивлением?
И еще — зачем он дал Хиле ключи?..
— Слушай, объясни мне, как умный человек, — я подошел к машинистке, уныло выстукивающей что-то на древнем "Континентале". — Для чего мужчина может дать женщине ключ от своей квартиры?
Стук машинки прекратился. Ее хозяйка подняла на меня чуть припухшие, но все еще красивые глаза:
— А ты сам как думаешь?
— Да черт знает.
— А кто? И кому? Если не секрет, конечно.
— Знакомый дал. И не сказать, что большой друг, — я почувствовал, что начинаю краснеть. — Моей жене.
Машинистка подняла выщипанные брови:
— Он уезжал куда-то? Просил цветы поливать или за кошкой смотреть? Если нет, то, Эрик, не слишком-то все это хорошо.
— У них странные отношения. Но они не любовники, это точно, — я придвинул стул и уселся рядом. — Хиля не умеет врать.
Машинистка смотрела на меня изучающе:
— Нельзя так уверенно об этом говорить. Большинство мужчин думает, что женщины врать не умеют, а на деле... Хотя — тебе виднее. У вас вообще как, все в порядке?
— Да. Новую квартиру обживаем. Ребенка собираемся завести. Кстати, ты была права — я дочку хочу.
Она улыбнулась:
— Ну и не бери в голову. Может быть, он просто страшный перестраховщик, боялся, что свои ключи посеет, придется дверь ломать. А твоя, небось, сама ему идею подкинула: мол, дай мне запасные и не дергайся. Она заходила сюда, помню — бойкая девчонка. И красивая. Опекает тебя, как мамочка. Может, она всех так опекает? Ничего, родит — и найдет себе применение.
Мне заметно полегчало. Эту женщину я и люблю именно за оптимизм и способность быстро успокоить. Сказала два слова — и все, я уже улыбаюсь.
— Да и вообще, — машинистка потрепала меня по плечу, — по-моему, она тебя любит. Ты же славный парнишка, почему б тебя не любить?..
Прошло больше двух часов. Хиля не звонила, конторский день плавно тек к обеду, дождь перестал. Я заканчивал отчет по закупкам водопроводных труб за октябрь, когда внутри неожиданно кольнуло, и тихий голос сказал: "Не жди!". Я резко вскинул голову, но рядом никого не было, каждый сидел, уткнувшись в свои бумажки. Даже беременная машинистка увлеченно стучала по клавишам и с треском передвигала каретку после каждой строки. Во рту у нее торчала спичка — странная привычка для женщины.
Выходит, я заговорил сам с собой? Или загадочный голосок прозвучал прямо у меня в мозгу? А может, это был тот самый "голос крови", к которому я не прислушался в прошлый раз?..
Часы на голубой крашеной стене показывали без пяти два, можно было запирать стол и идти в столовую. Но ноги вдруг сами подняли меня и понесли к кабинету новой начальницы, еще молодой и довольно доброй.
— К вам можно? — стукнув в дверь костяшками пальцев, я вошел в просторную квадратную комнату. — Я вас не отрываю?
Начальница что-то писала в толстом блокноте, я заметил, что она — левша.
— Да-да, Эрик. Ничего.
— Извините, я не мог бы сейчас уйти? Понимаете, дело важное: друг попал в беду. То есть, к а ж е т с я, попал. Моя жена сейчас поехала разбираться, это далеко, за городом... Боюсь. Как она там, одна? Все-таки девушка, слабая...
Начальница улыбнулась и покачала головой:
— Ох, Эрик. Отчет-то вы сделали?
— Конечно.
— Принесите его сюда, я посмотрю. И... можете ехать. Сегодня вы мне не нужны, но завтра будьте добры явиться... — она помолчала. — А что за беда с другом? Можете сказать?
— Если бы я знал... Он немного странный человек. Память у него удивительная. Был рабочим, сейчас — статистический инспектор. И вот — пропал куда-то. Жена позвонила, говорит, надо ехать в какую-то Шилку...
Брови начальницы поползли вверх:
— Но там же никто не живет, в Шилке! Хотя, что это я... Какое мне дело? Поезжайте, Эрик. Только осторожнее.
Я благодарно кивнул. На самом-то деле, она не так великодушна, как кажется, просто я — хороший работник. Таких все любят.
... До вокзала я добрался за полчаса, автобус шел полупустой. Город совсем растерял листву и стоял голый, вымокший, с дымными кострами в скверах. Дым полз низко над землей, обволакивая темные от сырости стволы, дворники в резиновых плащах сгребали последние палые листья и укутывали толем низкие декоративные яблоньки. Чуть в отдалении показалось старинное розовое здание оперного театра, его недавно покрасили, и даже в мокрый пасмурный день оно выглядело ярким и праздничным. В полукруглых окнах горел уютный оранжевый свет, там уже готовились к вечернему концерту, доносились смазанные звуки оркестра.
Еще полчаса ушло на ожидание синей электрички с витиеватой надписью по бортам: "Лариново". Так называлась конечная станция, где располагался городской аэропорт — сейчас-то он в другом месте, новый, сплошь стеклянный, а тогда это было небольшое кирпичное сооружение с десятком узких взлетных полос, на которых, словно жуки, толкались пассажирские "Икары" и грузовые "Стрелки". "Ладьи" в наших местах тогда не приземлялись, эти мощные машины водились только в столице.
В детстве Хиля, помню, пару раз таскала меня смотреть на самолеты, и мы подолгу стояли летними днями у решетчатой ограды летного поля, слушая рев двигателей и наблюдая, как тот или иной маленький самолетик осторожно выруливает для разбега, набирает скорость, отрывается от бетона и взмывает в голубое небо — совсем как наша игрушка. Интересно было смотреть на пассажиров, сидящих с билетами в зале ожидания, у огромного окна, или в аэропортовском буфете, где на каждой скатерти нарисованы голубые крылышки. Всякий раз, стоило нам очутиться в том странном мире прилетов и отлетов, на Хилином лице возникало забавное глуповато-восторженное выражение: приоткрытый рот, бровки домиком, распахнутые глаза. Особенно мою девочку потрясали объявления по громкоговорителю: "Начинается регистрация билетов и посадка в самолет на рейс 39 Лариново — СТОКС, просьба пассажирам подойти к окошку регистрации номер 7" или "Прибыл самолет, следующий рейсом 21 СТОКС — Лариново — Белое море, встречающим просьба подойти к выходу номер 2". СТОКС — это один из столичных аэропортов, не самый крупный, но вот что означает сама аббревиатура, я так и не узнал. Это было и не важно...
В вагонах уже включили отопление и поставили вторые рамы, было тепло, чисто, пассажиров набралось немного. Я уселся у окна, приготовившись по старой детской привычке глазеть на проносящиеся мимо пейзажи. Этот маршрут был нами мало изучен, по большей части мы с Хилей ездили совсем в другую сторону, туда, где преобладают старые рабочие поселки, заводы и шахты. Дорога же на Лариново совсем другая: детские санатории, спортивные площадки, склады, железнодорожные отстойники и масса деревьев, целые леса, подступающие вплотную к рельсам. Для нас — интересного мало.
Поезд тронулся. Часть пути в этом направлении нужно ехать по городу, и я настроился скучать. Однако — не пришлось. Сразу же, на станции "Третья Грузовая", в вагон вошли двое, огляделись в поисках свободного места и уселись напротив меня.
Я доверяю своей интуиции, и эта интуиция вдруг шевельнулась во мне, словно живой червячок в желудке или — если вспомнить машинистку — как неродившийся ребенок в женском чреве. Что-то с этими людьми было не так, что-то неправильно, хотя выглядели они вполне обычно. Один, лет сорока, был одет как мелкий служащий, коротко острижен, в тяжелых роговых очках и твердой дерматиновой шляпе. Второй, помоложе, светловолосый и вертлявый, производил впечатление заводского учетчика: парусиновая куртка, кепка, грубые брезентовые штаны, потрепанный портфель. Ничего особенного. Но все-таки что-то было, и я стал приглядываться.
Они меня совсем не замечали, занятые тихим разговором, никто не смотрел в мою сторону и не мешал мне играть в дознавателя, изучающего поведение подследственных. Поэтому "блеск" (это слово мой отец принес со службы) я заметил довольно быстро. "Блеск" — это то, за что обычно цепляется в облике подозреваемого опытный сыщицкий глаз, что-то, чего не должно быть у обычного человека — или как раз должно, но этого почему-то нет.
У старшего "блестели" наручные часы, на которые он изредка кидал озабоченные взгляды. Не сказать, что какие-то особенно дорогие часы, так, простые, в белом металлическом корпусе, на металлическом же браслете. Корпус уже потускнел от времени и покрылся царапинками, чуть выпуклое стекло было немного мутным, словно запотело от сырости. Но! Точно такие же часы носил Зиманский, правда, те были поновее. Я как-то спросил, помнится, где он их купил, и мой друг ответил, не задумываясь: "Выдали на складе". Не знаю, почему это зацепилось. Может быть, потому, что инспекторам ни на каком складе не выдают наручных часов, а это значит, что речь идет о пресловутом "другом мире"?..
Второй мой попутчик, молодой, поначалу был для меня загадкой. Несмотря на все возрастающее ощущение неправильности, явного "блеска" в нем не было, человек как человек, разве что немного суетливый. Я разглядывал его с головы до ног, ничего не находил и вдруг понял, что меня смущает: парень был н е р у с с к и й! Наверное, если бы мой отец не служил дознавателем, мне и в голову не пришла бы подобная мысль. Обычное веснушчатое лицо, белобрысый, с чуть оттопыренными ушами. Глаза, правда, светло-карие, но такое у блондинов хоть редко, но встречается. И все-таки его черты выдавали другое происхождение, другой какой-то тип внешности, пусть на первый взгляд и вполне славянский.
