Ночью, в палате, она лежала без сна и смотрела, как качается на потолке призрачная тень ветки. Здесь, в госпитале, горели точно такие же фонари, как и в полку, и Аля представила себе, что лежит сейчас в любимом маленьком кабинете на скрипучей солдатской кровати, а рядом тихо спит ее нежность — человек, без которого эта земля не стоит и ржавой копейки.

"Спокойной ночи, — подумала она, мысленно целуя его в гладко выбритую щеку. — Спи, мой хороший. Спи, мой ангел. Пусть все сейчас спят и не мешают тебе. Я с тобой, я никого и близко не подпущу, отдыхай, спи...".

...Он не приехал ни в субботу, ни в воскресенье, ни в понедельник. А во вторник, когда врач пригрозил начать кормить Алю через зонд, она посмотрела на его совершенно пустыми, больными, темными, как ночь, глазами и взмолилась о выписке. "У меня ничего не болит, отпустите меня, я тут больше не могу, отпустите, отпустите меня!!!" — крик рвался из нее вместе со слезами, и врач, испугавшись, немедленно позвонил в психиатрическое отделение, но там ответили приятным женским голосом: "Выписывайте". И через час, держа под мышкой сумку с вещами, девушка покинула госпиталь.

* * *

Издали — она смотрела на него издали, потому что он не подошел, когда увидел ее на дорожке у штаба. У него было почти чужое лицо, с которого исчезли не только болезненные тени усталости, но и мягкое, светлое, чистое выражение безграничной доброты и тепла. Он словно заперся на множество крепких замков и повыбрасывал ключи в глубокую реку, чтобы не было соблазна вновь распахнуть дверь. Даже походка его стала другой, угловатой и резкой, ничего в ней не осталось от прежней кошачьей вкрадчивости большого, уверенного в себе, красивого зверя. И все-таки — Аля обрадовалась. Жив, здоров. Все у него в порядке. Это главное.

Староста долго бурчал, размахивал руками и сердито фыркал, как старый заслуженный конь, но девушка не противоречила, и вскоре он утих.

— Николай Иванович, — убедившись, что замполит полностью выпустил пар, Аля попыталась улыбнуться, — хотите сделать доброе дело?

— Ну, хочу, — хмуро сказал Староста. — Какое? Поговорить с ним? Да я говорил.... Думаешь, у меня за тебя душа не болит? Только бесполезно. Слушает, кивает, а сам смотрит в сторону...

— Да нет, — улыбка так и не получилась. — Если можно, напрягите меня работой. Я все могу. Могу копать, могу не копать.... Хотите, еще раз весь ремонт сделаю? Или дайте мне пилу и пошлите деревья валить... — губы у нее задрожали. — Только чтобы работы было побольше, ладно? Чтобы я подыхала к шести часам.

— Саша! — Староста отвернулся. — Не надо, девочка.... Все еще будет хорошо.

— Не будет, Николай Иванович, — Аля вытерла ладонью быстро побежавшие из глаз слезы. — Давайте, забудем все эмоции. Надо работать.

— Да нет работы, нет! Все давно сделали... — замполит настолько расстроился, что у него пресекся голос. — Если б была, я бы дал. Но мы же неделю тут выкладывались.... Хочешь, в библиотеку пойди, книжки почитай. Домой не хочешь? А то могу отпустить. Что головой мотаешь? Дома бабушка старая, хоть посидела бы с ней.... А что делать, Саш? Подскажи, что мне с тобой делать, беда моя бедовая?.. Я Юрке башку оторву, честное слово, не могу я на тебя смотреть...

— Николай Иванович, не надо. Он не виноват. Я сама нарвалась... Он хороший. Не трогайте вы его...

...Издали — только издали. В его окне качалась штора, плыло лето, катились с неба легкие дожди. Аля держала на ладони ключ и смотрела на него, вспоминая. Когда-то этот ключ открывал дверь к счастью, а теперь за дверью поселилась тишина, и нет ей конца, она всюду, как война, как сумасшествие — только тишина, от которой закладывает уши. Шелест страниц, ветер, строевые команды на плацу, шорох мыши за плинтусом, летний гром в небе, шаги солдат, лай собаки — все растворяется в тишине. Ни одного дня нет, ни одного рассвета, ни одного облака. Только застывший воздух, тонко звенящий от напряжения...

— Трудишься? — в библиотеку вошел Леша.

Она разбирала на полу старые подшивки газет и подняла глаза, не вставая с корточек.

— А Танька от меня ушла, — сказал Алексей и тоже присел, сложив на коленях руки. — Сказала, что так не хочет, что ей по любви надо, а я просто друг.... Извини, что я приперся тебя отвлекать. Тошно очень.

— Давай мучиться вместе, — Аля ласково тронула его за плечо. — Хочешь, напьемся? Я за водкой сбегаю. Теперь все равно, уволят, не уволят...

— Тебе-то Танька звонит? — Леша вздохнул.

— Звонит. Периодически. У нас с ней как-то нарушилось... не знаю... как будто на разных планетах теперь живем. Она сказала, что мне завидует, но я не понимаю — чему завидовать-то?..

— А Юрка не приходил?

— Ни разу, — Аля зажмурилась. — За две недели — ни разу. Наверное, так надо. Я его записки берегу... иногда перечитываю, и так больно.... Но ничего. Вон, газеты разбираю, тоже занятие.... Ой, Лешка, до чего же все это страшно...

Алексей погладил ее по голове:

— Больно быть брошенным, согласен. Только пить мы не будем. Это как-то пошло: напиваться из-за того, что тебя не любят. Будем выше этого. Хочешь, в карты поиграем? В "дурака"?.. А еще я фокусы знаю... Саш, представляешь, подошел я сегодня к Юрке с какой-то ерундой, а он сидит и на стекло смотрит. Не в окно, понимаешь, а на стекло, как будто это стенка... Я у Татьяны однажды такое лицо видел, когда ей было плохо.

— Думаешь, ему плохо? — Аля грустно улыбнулась. — По-моему, все у него нормально...

— Нет, плохо, — парень покачал головой. — Он совсем не такой стал. Ничего не рассказывает, не смеется... циничный весь, цедит сквозь зубы, глаза злые... Дома у него чуть до развода дело не дошло, еле выкрутился. Теперь его пасут, как савраску, не дай Бог, подойдет к тебе на пушечный выстрел. Добровольных контролеров — целый узел, особенно тетки стараются, Корнеева эта, сука... Я думаю, она сама на него глаз положила, да только облом ей, и она это понимает... Сашка, плакать не надо, — Леша испуганно прижал руку к груди. — Он помнит о тебе. Его сейчас пощадить нужно, потом все наладится. Я так чувствую.

— Ты не первый, кто чувствует, — девушка вздохнула, заставив себя улыбнуться. — Я не плачу. У меня все хорошо. Бабушка мне вчера пирожки испекла, Женька розы принес... белые... а продавщица нечаянно вместо пяти штук шесть завернула... четное число, как для покойника...

— Сашка! — в отчаянии Алексей вскочил и зашагал по библиотеке туда-обратно. — Ну, что мне тебе сказать? Терпи! Так надо! Ты ведь сильная, ты гордая, при нем не ревешь, вон, улыбаешься... Ты — улыбаешься, а его от твоей улыбки каждый раз передергивает. Наорал на меня как-то, просто чтобы душу отвести, но я не обиделся, я понимаю...

— Зачем ты меня утешать пришел? — поинтересовалась Аля. — Тебе самому сейчас утешитель нужен. Или кто-нибудь, на кого можно наорать.

— Да жалко мне тебя! Всем нормальным людям здесь тебя жалко! Есть такие, которые злорадствуют, но ведь в каждом стаде есть паршивая овца, а то и не одна...

Заскрипел пол в коридоре, оба вздрогнули.

— Крюгер?.. — шепотом предположил Леша.

— Нет, — Аля напряглась, прислушиваясь. — Нет, Крюгер так не ходит...

Дверь открылась, и в библиотеку вошел майор Голубкин. Он был здорово пьян, глаза у него бегали, не в силах задержаться ни на каком предмете, а рот кривился в совершенно дикой, странной ухмылке, в которой действительно было сейчас что-то от Крюгера — но не от начальника штаба полка, а от того самого Фредди, грозы детей с улицы Вязов.

— Юра! — вскрикнула девушка. — Товарищ майор...

— Я пошел, — Леша попятился к двери, в испуге таращась на начальника, протиснулся в коридор и быстро затопал прочь.

— Ну? — усмехнулся Голубкин, рассматривая Алю с головы до ног. — Как наше здоровье, товарищ рядовой?..

— Что ж ты так напился! — девушка подошла, взяла его за руку, почувствовав на запястье бешеный пульс, прижала его ладонь к своим губам. — Зачем?.. У тебя сердце больное, что же ты делаешь, милый мой...

— Я не твой, — смеясь, он отнял руку и сунул ее в карман. — Что за телячьи нежности? Извольте разговаривать с начальником на "вы", товарищ солдат.... А то объявлю вам взыскание за нарушение субординации.

— Да, товарищ майор, — Аля поникла, чувствуя, что форма весит тонну, а воздух давит на голову, как бетонная плита. — Я больше не буду вам "тыкать", извините...

Голубкин покивал ей:

— Вот-вот. Не надо мне "тыкать", не люблю я этого и никому не позволяю. Ты одна здесь?.. Ну, иди сюда, рыбка, доставь папочке удовольствие...

— Не надо! — девушка попятилась. — Как вам не стыдно! Что вы делаете — сами не понимаете?.. Ну, ладно, я веду себя глупо, но вы-то человек взрослый, неужели не видите, что делаете мне больно!..

Майор перестал улыбаться:

— Больно! Скажите, пожалуйста, какие мы нежные.... Откуда такая щепетильность?.. Я ведь, кажется, у тебя не первый и, наверное, не последний...

— Юра! — Аля не выдержала и шарахнулась от него, зажав уши руками. — Уйди отсюда, прямо сейчас уйди!.. Лучше тебя совсем не видеть, чем видеть вот таким... пьяным... противным!..

— Я тебе противен? — майор отступил, издевательски подняв брови. — Надо же, а ведь раньше тебе со мной нравилось, хорошо было, вертелась, помню, как уж на сковородке, все "Юрочка, Юрочка, поцелуй меня вот здесь..."! Ну, и ладно. И уйду. Подумаешь, тоже мне... принцесса!..

Он хлопнул дверью так, что посыпалась штукатурка, и Але показалось, что дверь эта ударила прямо ей в лоб.

До конца дня она проревела, и никакой Староста со своим сочувствием и валерьянкой не мог остановить бесконечный поток ее слез. Ночь дома была так ужасна, что потолок, казалось, приблизился и собирался опуститься ей на голову, как гидравлический пресс. Ей снилось в короткие периоды забытья, что все это неправда, что настанет утро, и кошмар рассеется, но время остановилось и не хотело приближать избавление...

На следующий день, сразу после утреннего развода, в ее каморке в клубе затренькал местный телефон.

— Саш, прости меня, — сказал в трубке сухой и усталый голос майора Голубкина. — Я вчера тебе Бог весть что наговорил. Нажрался по-свински, сам почти ничего не помню. Сильно обиделась?..

— Нет, — Аля грустно улыбнулась, сидя с трубкой на подоконнике и наблюдая, как солдаты внизу пытаются сдвинуть с места газонокосилку. — Как ты себя чувствуешь?

— Голова раскалывается, — майор вздохнул. — Работать надо, а у меня все из рук падает.

— Приходи ко мне, — со слабой надеждой предложила она. — Я тебе хоть чайку сделаю. Старосты до обеда не будет, а начальник клуба занят, что-то там с машиной...

— Не могу, Саш. Ты сама видишь, что творится. Наверное, я вообще никогда не смогу к тебе приходить, болтать с тобой, как раньше... Ты уж меня извини. Я старый козел, всю жизнь твою поломал, меня и так совесть мучает...

— Нет, Юра! — Аля чуть было снова не заплакала, но удержалась. — Спасибо тебе за все, я очень, очень тебе благодарна... Милый, хороший... Ты даже не представляешь, сколько ты для меня сделал. Ты мне, если можно, еще звони. Очень хочется слышать твой голос... Юра, я люблю тебя.

Он ничего не ответил и повесил трубку.

Издали — только издали. Он стал очень много пить, не пропуская буквально ни одних посиделок в канцелярии узла, и теперь все чаще Аля видела его пьяным, злым, ничего не соображающим, смеющимся над всем и всеми, не похожим на себя, но и таким она его тоже любила и жалела. Он действительно вызывал жалость, все более сильную, и даже командир, отношения с которым у него испортились, качал иногда головой и со вздохом отворачивался.

Крюгера стало совсем не видно и не слышно. Пару раз он вызывал к себе Алю и задавал ей один и тот же вопрос: "Ты знала? Скажи честно: ты знала, что твоя подруга собирается сделать?". Аля отвечала: "Нет" и отводила глаза. "А Голубкин знал?" — не отставал начальник штаба. "Тоже нет. Никто не знал, Иван Антонович, она сама все решила и сделала. Даже мне не сказала, боялась, я вам проболтаюсь". Крюгер выглядел несчастным, но вот его жалко совсем не было, наоборот, девушка ловила себя на том, что почти злорадствует, наблюдая за его унижением.

Восемнадцатого июня она подала рапорт с просьбой о предоставлении трехдневного отпуска в связи с бракосочетанием. Рапорт с легкостью подписали все, в том числе и майор Голубкин — как командир ее подразделения.

Была пятница. После совещания, когда все с бодрым видом начали расползаться по домам и садовым участкам, дверь Алиной каморки вдруг открылась, и знакомый голос спросил:

— Мне войти можно, невеста? Или тебе сейчас не до меня?..

Аля уныло красилась, поставив зеркальце на подоконник. Один глаз был уже закончен, оставалось намазать тушью ресницы на втором. Это она и сделала подчеркнуто аккуратно и лишь потом ответила:

— Войдите, товарищ майор.

Голубкин закрыл за собой дверь, придвинул стул и задумчиво уселся на него верхом, сложив руки на спинке:

— Хорошо выглядишь. Завтра свадьба, да?.. А я шел мимо, дай, думаю, зайду, поздравлю с радостным событием. Как Женька-то? Успокоился?..

— А чего ему волноваться? — Аля пожала плечами. — Он в своем праве. Я однажды услышала от вас упрек в том, что вы у меня не первый. Помните? Так вот, первым был он. Ему и оркестр сыграет...

— Сашка, ты так и не простила меня за это? — майор был трезв, но заговорил вдруг, как пьяный, почти заплетающимся языком. — Я тебя прошу, прости. Почему вдруг вырвалось — не понимаю. Никогда меня эта чепуха не волновала, подумаешь, первый, не первый... главное — любимый, да?..

— Вам не все равно, люблю я вас или нет? — девушка начала собирать сумку, стараясь не поднимать глаз.

— Если бы было все равно, я бы не спрашивал. Ты завтра замуж выходишь... надо же. Я почему-то думал, что этого не будет. А Женька твой упорный, добился все-таки своего...

— А вы что, ревнуете? — удивилась Аля. — Но как вы можете ревновать, если сами же бросили меня?

— Саш, — Голубкин поймал ее за руку и потянул к себе. — Подойди, не бойся. Ничего я такого не сделаю. Просто хочу, чтобы ты постояла рядом, а не на пионерском расстоянии. Я тебя бросил? Ты так это воспринимаешь?

— А как? — она подошла, наклонилась к нему и посмотрела в глаза.

Майор отвел взгляд, опустил голову на руки и сказал глухо:

— Ну, да. Именно так со стороны все и выглядит.

Сердце у Али буквально разрывалось, хотя раньше она думала, что это слово — всего лишь красивый оборот речи. Она смотрела на начальника сверху вниз и видела седые волоски у него на виске, уголок закрытого глаза, полоску загорелой кожи на шее, и все это — в сочетании с его странной, горькой и какой-то обреченной позой — заставило ее заскрипеть зубами.

— Юра, — она старалась держаться, но понимала, что надолго ее не хватит. — Чего ты хочешь? Что я должна сделать? Ты сам выбрал первый вариант — все прекратить. Я согласилась — а мне ничего и не оставалось. Ну... посмотри на меня, пожалуйста... — застонав, она погладила его по голове и сразу отдернула руку. — Мне идти надо, там Женька ждет.... А я не могу от тебя уйти. Мне тебя жалко.