Книга 1_Мой ангел-вредитель

— Я... мы заменим обморок сном, — тихо сказала Елена Михайловна, смаргивая слезинку, — Ей просто нужен отдых, и тебе тоже. Езжай домой да хорошенько выспись. Жень, сможешь отвезти?

— Разумеется, — Печорин кашлянул, прочищая горло, — хоть сейчас.

— Но кто-то должен остаться...

— Пациентке ничего не грозит, — вмешался Новёшенький. — Мы останемся, если можно. Проконтролируем, вы не волнуйтесь. Энциклопедический случай, феноменальный! Я непременно подам заявку...

— Только попробуйте, — пригрозил Воропаев. — Сами станете этим случаем!

— Но, позвольте... Хотя бы статью-у! — жалобно попросил старший сотрудник.

— Пожалуйста. Колонка некрологов вас устроит?

— Бессердечный человек...

— Всё, хорош буянить! — вмешался Печорин. — Он шутит, Леонид Илларионович, но лучше бы и вправду обойтись без шумихи. Пошли, друг Пиши-Читай.

Но Воропаев оставался до тех пор, пока Вера не заснула спокойно. Чтобы не привлекать внимания, — народ как раз поголовно спешил домой, коридоры битком, — перенесся сразу к машине. Не верится, что всё закончилось...

Бенедиктович молча довез его до дома, вышел следом.

— Я у вас переночую, лады?

Артемий кивнул. Сил ворочать языком просто-напросто не осталось.

Галина и Пашка с аппетитом ужинали и делились новостями, когда в дверь позвонили. Гадая, кого могло принести, женщина открыла. Ахнула, однако в квартиру пустила.

— Мать честная! Ты что, пьяный?!

— Трезвый, трезвый. Я спать!

— Галина Николаевна, у вас, случайно, выпить не найдется? — опустил глазки Печорин. — Случа-а-айно так?

Та машинально покачала головой. Спиртного дома не держали, только прошлогоднюю водку для растирания.

— Жаль, — искренне огорчился стоматолог. — Тогда я тоже спать. Пашка, привет!

— Здрасьте, дядь Жень, — отозвался из кухни мальчик. Он знал, что отец в командировке и потому не вышел. Мало ли что здесь понадобилось вампиру?

Артемий добрался до дивана и, не раздеваясь, рухнул на него, чтобы проспать без снов пять суток подряд. Печорин закрыл дверь гостиной, погасил свет, походил-походил и опустился на пол, прислоняясь спиной к креслу. В одиночку он спал исключительно сидя.

— Никанорыч! Эй, Никанорыч! Никанорыч, эй!

— Чего вам? — буркнул домовой, устав притворяться глухонемым.

— Самогоночки не нальешь?

— Еще чего! У меня нынче День Борьбы с Пьянством, с утра ни грамма! — гордо поведал Никанорыч. — Всё вчера выпил, чтоб не соблазняться.

— Что, совсем нету? — вздохнул вампир

— Совсем. Спите лучше.

— Попадешь к вам в дом — научишься жрать всякую гадость и быть трезвенником, — проворчал Евгений и укрылся сдернутым с кресла пледом.

Никанорыч выждал минут десять, прислушался и нежно погладил припасенную бутылочку. "Зачем делиться, если самому мало?" — справедливо рассудил он и откусил от длинного огурца.

* * *

За мной гнались. Мерзкая чешуйчатая тварь на кривых лапах дышала в спину, рыча и плюясь ядом. Бежать некуда: впереди тупик, коридор слишком узок, не имеет поворотов. Мгновение, и ядовитые клыки впиваются в тело. Я кричу и падаю замертво.

Сны сменяют друг друга. Котлован с высокими стенами, ни входа, ни выхода. Полчища вампиров — красноглазых, мертвенно-бледных, — выбираются из своих могил. На возвышенности стоит Крамолова в белом свадебном платье. Шлейф держат Гайдарев и Оксана в костюмах подружек невесты.

— Убейте ее! — кричит главврач, швыряя вниз шикарный букет.

Вампиры набрасываются на меня, однако не убивают сразу, а тащат к свежевырытой могиле. Надгробный камень гласит: "Соболева Вера Сергеевна. Покойся с миром!" Не хочу, не хочу я туда, слышите?! Пытаюсь звать на помощь, но в ответ лишь злобный визгливый смех.

— Пустите! Отпустите меня! Помогите, пожалуйста! Кто-нибудь! Хоть кто-нибудь...

Самая уродливая вампирша хватает за руку, сжимает до хруста костей и начинает бубнить:

— Вера, проснитесь! Проснитесь. Проснитесь. Это просто сон. Просто сон...

Оставь меня в покое! Пусти!..

Я с криком подскакиваю, меня тут же укладывают обратно. Перед глазами мелькают яркие мушки, пытаюсь отогнать их рукой. Оскаленная морда вампирши гнется во все стороны, как пластилиновая, и превращается в лицо молодой женщины, обычное человеческое лицо с карими глазами и кудрявыми каштановыми волосами. Кто она такая?

— Слышите меня?

— Да, — слово из двух букв рвет связки, горло точно забили землей.

— Хорошо. Сколько пальцев показываю?

Да не маши ты рукой, не могу сосчитать пальцы!

— Три? — спросила я наугад.

— На самом деле четыре, но уже прогресс, — похвалила кудрявая. — Это нормально. Какое-то время будут наблюдаться оглушённость, спутанное сознание, иногда бред или галлюцинации... Ой, зачем я это говорю?

Действительно, зачем? К горлу подступила тошнота, пришлось спешно закрывать глаза и подниматься повыше.

— Сейчас поставим капельницу, полегчает, — захлопотала кареглазая болтушка. — Лежите и постарайтесь расслабиться. Что-нибудь болит?

— Нет. Г-голова кружится...

— Сейчас-сейчас, всё уже готово... Жанна Вадимовна, осторожнее!

Жанна? Что-то знакомое. Я приоткрыла левый глаз.

— Привет, Вер, — улыбнулась та. — Руку не напрягай, хорошо?

— Ага.

Тянущее ощущение капельницы. Мою левую руку устроили поудобнее, чтобы не затекала и не двигалась. Медсестра присела на краешек кровати, потому что единственный стул заняла болтушка.

— Елизавета Григорьевна, ваш лечащий врач, — поспешила представиться незнакомка.

— Здравствуйте.

— Ух, и напугала ты нас всех, Соболева! — призналась Жанна. — Заходим в орди, а ты на полу, как мертвая. Не дышишь почти, нашатырь не помогает. Народ в шоке, чуть ли не уши тебе трет, кто-то предлагает реанимацию звать. В итоге позвали Воропаева, он на всех наорал, по углам разогнал и притащил тебя сюда...

Дальше я не слушала. Фамилия "Воропаев" отозвалась странным чувством где-то в животе, по телу пробежали мурашки.

— А где он?

— Кто? — не поняла медсестра. Похоже, я столкнула ее с накатанной лыжни. — Артемий Петрович? Так он в отпуске до первого, по семейным обстоятельствам. За двумя из ларца временно Полянская присматривает.

— Жанна Вадимовна, у вас много работы, а Вере Сергеевне нельзя волноваться и долго разговаривать, — упрекнула Елизавета. Строгая, как военная форма, она выглядела всего на пару лет старше меня, но Жанна сразу послушалась.

— Я к тебе еще забегу, не скучай! Ребята привет передают, просто их сюда не пускают, — она помахала рукой и умчалась.

— Вера Сергеевна...

— Просто Вера, — попросила я.

— Как скажете. Вера, сейчас мне требуется уйти, но через четверть часа заглянет кто-нибудь из медсестер и сменит капельницу. Вас не оставят одну надолго, по особому распоряжению, — сказала Елизавета Григорьевна в ответ на мой удивленный взгляд. — Если вдруг почувствуете себя плохо, нажмите кнопку вызова, вот она...

Телефон в кармане доктора запел: "Я к нему поднимусь в небо, я за ним упаду в пропасть..." Терапевт приобрела помидорно-красный оттенок, но ответила:

— Доброе утро! Да-да, всё замечательно. Проснулась, реакции в норме, капельницу ставим. Можете так и передать...Что? Ой, не подумала. Да. Да. Нет, что вы! Разумеется. Не стоит благодарности. И вам всего хорошего. Ой, Евгений Бенедиктович, подождите...

Всё с вами ясно, тетя доктор. Влюбиться в вампира само по себе жестоко и мучительно, а в нашего Евгения Печорина — жестоко в квадрате. Сделаем вид, что ничего не слышим, да и на потолке такое пятно занятное.

Елизавета наболталась, повторила инструкцию еще раз и ушла работать, оставив меня наедине с невеселыми мыслями. Память возвращалась медленно, то скачками, то заставляла подолгу вертеть одну и ту же картинку. Стало действительно плохо, но не головокружение и слабость тому виной. Что я наделала? Помнила всё, от первого до последнего слова, разве что припадки оставляли белые пятна. От воспоминаний ныла каждая косточка, так больно — душевно и физически, — мне еще никогда не было. Он...он спас мою никчемную жизнь, буквально сотворил невозможное, а я...Эгоистка, тварь бездушная, кувалда! Предупреждали ведь: не суйся, так нет, полезла, послушала Крамолову! Крамолову! Он погибнуть мог, из-за меня...

Утирая слезы свободной рукой, мечтала повернуть время вспять, а лучше вообще не рождаться. Одни несчастья приношу, куда не пойду — по пятам страдания и смерть. Сашка, Инесса, мама и Анька, Артемий — они ничем не заслужили такого скотства! Что, Соболева, добилась своего? Стала ведьмой? Повелась, как последняя дура! Поверила не тому, кто хотел уберечь, а злейшему врагу! Дура, дура! Да ни о ком ты не думала, только о себе!

Злость на собственную никчёмность вычерпала тот минимум сил, что восстановил сон. Как только встану на ноги, пойду писать заявление о переводе в другое место. Не хочу больше мучить его, не могу! "Девочка моя, родная, любимая" — стучали в висках молоточки. До крови закусила губу. Не достойна я такой любви, слишком многого требовала, вела себя как неразумный младенец. Хотела доказательств? Получай! Этих достаточно? Он знал, что может не вернуться, но пошел дальше и вернул мне жизнь. Вернул и подарил частичку своей...

Когда в палату вошла незнакомая медсестра, пришлось улыбнуться через силу. Все возятся со мной, как с писаной торбой. Не буду их огорчать, встану на ноги, потому что так надо. Я должна поправиться, встретиться с Артемием и умолять о прощении. Верну то, что украла, и уйду... Слезы на моих глазах испугали медсестру: женщина подумала, что мне больно, и спросила, где болит. Не в силах говорить, замотала головой. Вряд ли здесь есть обезболивающее для души.

...Оказывается, душа может болеть, и если болит, то гораздо сильнее тела...

* * *

Я быстро шла на поправку. Так быстро, что на шестой день меня отпустили домой на пару часов. Очень кстати, потому что жутко хотелось помыться и взять альбом с рисунками. Мама, которая привозила нужные вещи и сидела со мной практически круглые сутки, не знала, где он спрятан. После родной квартиры возвращаться в больничную палату было равносильно аресту, но моего мнения на этот счет никто не спрашивал.

Я лежала в гордом одиночестве, погруженная в невеселые думы. Мама ушла за консультацией к доктору Наумовой: ей не понравилось мое пониженное давление. И хотя после "сердечного приступа" оно было как раз-таки нормальным, мою мать не переубедишь. Всевозможные вкусности на тумбочке (ребята передали, Лизавета до сих пор не пускает сюда посетителей) оставались нетронутыми. Есть не хотелось, вообще. Кусок застревал в горле, и лишь под умоляющим взглядом матери мне удавалось что-нибудь проглотить.

Звук открывающейся двери. Мама пришла, больше некому. Повернула голову, чтобы бодро спросить: "Ну что там с давлением? Кто был прав?" и застыла с открытым ртом. В палату вошел Артемий Петрович собственной персоной. Меня как пружиной подкинуло.

— Не вставай, — велел он, подходя, — не гимн России.

— Сесть можно? — я всё еще неважно владела голосом.

— Можно, только осторожно.

Мы смотрели друг на друга, и никто не решался заговорить первым. Не знаю, что он искал в моем лице, но я оценивала урон. И раньше не отличавшийся полнотой Воропаев похудел еще больше, осунулся. Усталым он, правда, не выглядел. Позавчера заглядывал Печорин, высказал всё, что думает по поводу моего поступка, не пожалев при этом эмоционально окрашенных слов, и напоследок добавил, что Артемий спит четвертый день, не подавая признаков жизни.

— Ну, здравствуй, Майя Плисецкая.

Плисецкая? А, "Умирающий лебедь"! Прекрасное сравнение, а какое точное!

— Здравствуйте, — пробормотала я.

Нескрываемая радость в зеленых глазах уколола виной. Вошедшая в силу совесть, продолжая свой недельный пир, оттяпала огромный кусок и проглотила, не жуя.

— Как ты? — спросили мы одновременно. И смутились.

— Уступаю право ответа даме. Как ты себя чувствуешь?

— Н-нормально. Лежу вот...

Повторно взглянув на Воропаева, увидела то, что не сразу бросалось в глаза: седина на висках. Несильная, но в его темных волосах заметная. Она ему очень шла, вот только...

Я отвернулась в напрасной попытке скрыть слезы. Катастрофа на ножках, пугало огородное, как у тебя только наглости хватает?.. Как ты вообще можешь говорить с ним, в глаза смотреть?! Господи! Ты же его фактически обворовала!

— Вера? Вера, посмотри на меня! — Артемий испугался не на шутку. — Где болит?

— Это всё я, я одна во всём виновата! Простите, простите, пожалуйста, простите, — я спрятала лицо в ладонях в надежде спрятаться от него. — Если бы я вас послушалась...

— Так вот оно что, Михалыч, — мой начальник вздохнул и после секундного колебания усадил к себе на колени. — Не реви, мы это проходили. Нет, ну, правда... — он осекся. — Ты дрожишь. Замерзла?

Меня била дрожь, дрожь тяжкой вины и отвращения к самой себе, но рядом с ним становилось теплее, можно было уткнуться в белый халат и выплакаться по-человечески. Туши нет: я нынче без марафета. Халат, кстати, ему так и не отдала.

Воропаев потрогал мои руки и остался недоволен.

— Холодная, как ледышка, — он ловко потянул с кровати одеяло, укутал потеплее. — Сиди, грейся, Маугля.

— П-почему М-маугля? — от удивления я перестала плакать.

— Ты что, никогда не слышала страшную сказку про мерзлячку Мауглю?

— Н-нет, — призналась я.

— Вот и не надо.

Артемий легонько покачивал меня, точно ребенка, успокаивал без слов. Гладил через одеяло по плечам, худющей спине, запускал пальцы в волосы. От шеи и дальше по позвоночнику побежали мурашки. Так странно, но так приятно...

Ему понравилась моя реакция.

— Ты пахнешь лавандой, — щекотный шепот у самого уха.

— Это шампунь.

Короткий смешок.

— Посмотри на меня, — попросил Воропаев.

— Не надо, — пробубнила я ему в грудь.

— Пожалуйста.

Мои зареванные глаза встретились с его глазами — добрыми, ласковыми и до неприличия счастливыми. Чему здесь радоваться?

— Я счастлив, потому что ты жива и практически здорова, потому что здоровы другие близкие мне люди. Если будешь и дальше винить себя, никому легче не станет. Ты поняла, что натворила, а всё остальное неважно.

— Важно. Это из-за меня вы рисковали жизнью, могли погибнуть. Из-за меня потеряли...

— Тшш, — он коснулся губами моей макушки, — не драматизируй, ведь все остались живы. Открою страшную тайну: произошедшее пошло мне на пользу.

— Шутите, да? — убито спросила я, отворачиваясь.

— Абсолютно нет, — Воропаев поймал мой подбородок и повернул в нужную сторону. — Я люблю тебя, Вера, и никогда не смогу отпустить. К сожалению, чтобы я понял это, тебе пришлось побыть при смерти, — в последней фразе звучала неприкрытая горечь.

— Я не специально, честное пионерское! Я просто хотела...

— Ты хотела как лучше, — подсказал Артемий. — Знаю и не виню. Мы оба хороши. Следовало сразу рассказать тебе правду об обращении, объяснить, почему нельзя. Я же повел себя как трусливая скотина: отмахнулся, понадеялся, что всё само собой утрясется. В конце концов за дело взялась убойная женская логика, а чего хочет женщина, того по умолчанию хотят все. Зато теперь мы квиты. Ты простишь меня?