Она привстала, подалась вперед:
— Постой, может быть, ты попросту потеряла рассудок? Или тебя сами южане вышвырнули из Асталы, а нам все наврали?
— Нет, — непослушным голосом произнесла Этле. Именно в этот миг она поверила окончательно — будто ветерок прошелестел под каменными сводами, коснулся лица, принес прощальное слово.
Этле стояла, прислоняясь к стене, будто став высеченной в камне фигурой, и не слышала больше, как распекала ее Белая Цапля. О, пожилая северянка умела это делать — недаром еще в раннем детстве близнецы боялись ее больше, чем сказочных чудищ. Но не сейчас. Голос щелкал, размеренный и хлесткий, а Этле бездумно рассматривала барельефы на стенах и потолке. Круг Птиц... Раскинувшие крылья, кружатся каменные летуны, с виду свободные, а на деле навсегда скованные волей изобразившего их мастера. Но ведомо им гораздо больше, чем обычным людям — кто знает, может, и не сознают каменные птицы своей несвободы? Ведь там, где они душой, нет ни стен, ни границ...
А голос все щелкал по ушам, негромкий и неприятный.
— Ты должна была понимать, что подобные выходки...
— Аньу! — вскрикнула девушка и указала на потолок.
— Как ты смеешь перебивать! — вспыхнула Белая Цапля.
— Глаза... — растерянно произнесла Этле, не глядя на бабушку. Над головой мерцали глаза Орла и Грифа — Охрана противостояла Раздору, протянутая рука — разбитым черепкам. И не понять было, чьи глаза вспыхнули первыми.
— Это всего лишь... случайность, — Белая Цапля пожевала губами, стараясь не выказать беспокойства. Ей почудилось нечто... но толком и не понять было, что. Некий отблеск... верно, девчонка говорила о нем. Но девчонка не стоит внимания, она горазда только на выдумки и бездумные выходки. Где это видано, чтобы Круг Птиц предупреждал маленькую дуреху, а Сильнейшей достался лишь отзвук? — и, раздраженно махнув рукой, отослала внучку.
Оставшись одна, девушка зарыдала.
— Почему ты молчал, не позвал меня? — вырвалось у нее, и на миг она почти возненавидела брата. Что он сделал? Неужто отказался от сестры, решив, что та бросила?
— Я бы вернулась, — бормотала девушка, глотая слезы. — Я бы исправила всё... Почему ты не захотел?
**
Дорога от Тейит
Постепенно туман уходил, окутывал путников лишь по утрам и по вечерам. Грис — черная с подпалинами, со смешным именем Перепелка — оказалась на диво послушной, и, в общем, сидеть на ней было почти удобно. Через неделю пути мышцы почти перестали болеть. Мошкара не мешала — трава хола наконец стала расти вокруг, ее сока хватало надолго. Этот путь был совсем не похож на тот, что проделал в Тейит вместе с отрядом Элати. Сейчас полукровку окружали спутники по большей части доброжелательные, а с безразличными они друг другу не мешали. Ему даже не хотелось уже узнавать, зачем он понадобился в Долине — меньше знаешь, душевное расположение лучше.
Огонек пристрастился слушать разговоры старших товарищей — по вечерам те часто собирались, рассказывали разное, вспоминали. Все интересно было узнать, откуда шрам — знак на щеке и Кави и у Тилави — через все лицо?
Охотничьи байки слушал с неослабевающим интересом, про древние похождения разных людей, оставшихся в памяти — тоже. А вот про юг — не любил. Про стычки с югом в до сих пор не поделенных землях слушать едва — едва мог — казалось, наизнанку кто Огонька выворачивает.
Ну зачем, хотелось взмолиться. Зачем нести самое тяжкое сюда, где так хорошо и уютно?
Хотя совсем уж беспечальной дороги все равно не вышло.
— Что-то не так? — сказал Огонек, пытаясь лепить из глины фигурку кессаль. Кави присел рядом, попросил показать фигурку, кивнул одобрительно.
— Лачи упомянул сегодня при нас.... Ты слышал, что двое его племянников, близнецы, отправлены были заложниками на Юг. Девушка вернулась — к Лачи прилетел голубь с известием.
— Он нас отыскал? — удивился мальчишка.
— Мы проехали одну из деревень с голубятней Хрустальной ветви, воздушная почта у них как грибница — незримо повсюду, только не под землей. Айтли, Этле — ведь Ила была и их нянькой тоже. Лачи сказал, что слухи дошли — его племянника убили южане в так называемом Круге, узнав про смерти в Долине. Быть может, ты знаешь. Любимая их забава... Не знаю, что пришлось ему перенести. Лачи сказал... Ладно, неважно. Хоть девочка сумела сбежать, не хочу и думать, что с ней бы сделали.
— Ясно, — совсем тихо сказал Огонек. — Я видел... их Круг. Но там были только Сильнейшие...
День, когда Огонек впервые взял в руки чекели, внезапно выдался солнечным, особенно лучистым казался из-за прошедшего слепого дождика — и радуги на полнеба.
— Почему? Это же оружие юга, — бормотал Огонек, поворачивая так и эдак прозрачный золотистый кристалл в палец длиной.
— С северным ты не управишься. Твой "ведущий" — южанин, — улыбнулся Хараи, который и вручил Огоньку кристалл.
— Но как ваши мастера изготовили такое оружие? — недоверчиво спросил подросток.
— Что ты, наши бы не сумели. Но мы хорошо заплатили одному южанину в Чема.
— А! — Огонек приложил чекели к глазам, пытаясь разглядеть сквозь него радугу.
Было: за неделю до отъезда раздобыл в Ауста обломок уже истощенного Солнечного камня. Покрутил в пальцах кусочек, поглядел сквозь него на плывущее облако, когда прояснилось немного. Нет, не видно ничего. Досадно — мертвый камень, мутный уже. А живой — кто даст? Тогда мелькнула озорная мысль: Лачи благоволит к полукровке, если убедить, что очень нужно, может и не отказать... А тут вот — подарок.
Улыбнулся еще раз. Солнечный камень.
А имя его самого — Тевари, Солнечный тростник.
Попадать в цель с помощью золотого кристалла оказалось не так-то просто: Огонек упорно не мог получить убивающей молнии, а когда наконец получил, лишь слегка опалил лишайник на расстоянии пяти шагов от мишени. Не пострадал никто — рядом с Огоньком был только Хараи, а тот предусмотрительно стоял сзади.
— Мда... бросать дротики у тебя выходило не в пример лучше, — усмехнулся молодой охотник. Мальчишка смутился было, потом признался:
— Боюсь я этого. То есть камень красивый, даже лучше агатов, которые на прииске добывали. Приятно держать в руке, смотреть на него. А вот остальное.... В самом начале, когда меня выловили из реки, из вот такой красоты человека убили.
— И все-таки надо бы поучиться. С чекели себя защитишь вернее, чем с ножом или дротиком.
— Эх, — сказал Огонек. Постарался прогнать воспоминание о случае на реке, но память услужливо подсунула не менее неприятную картинку — взмах смуглой руки, и от зубьями торчащего пня остается лишь пепел.
По жилам разлилось тепло, его собственная рука стала легкой, и молния ударила в край мишени, вызвав одобрительный возглас Хараи. Огонек выругался, сам себя удивив, и опасливо отдал ему чекели.
Больше ничего не успели — Шику явился, радостный, будто жаворонок. Огонька всегда поражал контраст — светлое, беспечное существо был этот юноша — но с седыми висками. Что он пережил в прошлом, оставившее подобный след? И почему по-прежнему весел?
Это просто шутка природы, рассмеялся Хараи, к которому, смущаясь, обратился Огонек за ответом. Таким он родился...
До полуночи болтал с Шику — молодой северянин старался развеселить полукровку, и это ему удалось. Он умел показывать разные штуки — раковинка цветная невесть куда девалась из его ладони и оказывалась почему-то в поясе у Огонька. Или два конца разорванной веревки неожиданно срастались в одно. Силой тут и не пахло... но как же тогда получаются чудеса??
Утром полукровка заметил, что Лачи как-то особенно пристально смотрит на него. А ведь до сего дня в пути почти не уделял подростку внимания — по большей части погружен был в собственные думы.
Вскоре он подъехал к подростку поближе — тропа была узкой, и грис неторопливо шли почти в самом конце кавалькады, так, что никто не мог слышать разговора всадников.
— Не против побеседовать немного?
— Я готов. Но прошу, скажи, эльо, что будет в долине, куда мы едем.
— Тебя беспокоит что-то? — Лачи прищурился, внимательно, чуть склонив голову на бок.
— Нет. Но я не охотник, не следопыт, да и целитель пока никакой, разве что не обуза в пути, и то — плохой всадник. Ведь ради чего-то ко мне были так благосклонны и ты, и Лайа.
— А ты заметно подрос, — одобрительно проговорил Лачи. — Пожалуй, с тобой можно говорить полностью откровенно — поймешь, и не испугаешься. Я кое-что расскажу. Солнечный камень, который добывают в Долине, очень нам нужен. Южане это знают... я бы решил, что они сами убили своих рабочих, чтобы обвинить нас, но это уж слишком. Но мы ради мира могли бы отдать им все эти месторождения, только вот на краю Долины с северной стороны разведчики нашли развалины крепости наших предков. Мы только начали ее восстанавливать... просто уйти — навсегда потерять, — Лачи вздохнул еле слышно. — Это ничейные земли, но разве это остановит Асталу.
— Но ведь между вами мир.
— Если можно так выразиться. Мы примерно равны по силе... были все время, да и расстояние между Асталой и Тейит большое, не сидим на пороге друг у друга. Опять же, сердце Тейит защищено хорошо, это камень! Но когда появился он, равновесие кончилось. Если он станет острием их копья, они смогут одержать верх.
— Он — это кто?
Хотя Огонек знал ответ.
— Ты ведь знаешь про реку Иска. Там погибло около тридцати человек... может быть, некоторые из них были повинны в излишней горячности. Но они не нападали первыми... да и ответить не успели.
Подросток хмуро рассматривал шерсть на макушке собственной грис. Было не просто тяжело — не оставляло назойливое, сосущее чувство: он во всем виноват. Хотя чушь и бред, что уж там.
— Деревня, где мы жили раньше, где я родился, тоже разрушена, — тусклым голосом проговорил Огонек.
— О чем ты?
— После пожара я в беспамятстве пришел туда, но живых не нашел. А отец боялся, что ему захотят отомстить за что-то, мы ведь поэтому переселились в лес... мне никто не говорил подробностей. Знаю только, что отец был ни в чем не виновен.
— Какой-то злой рок, — сказал Лачи, и сочувственно глянул на Огонька.
— И что же с Долиной Сиван, эльо? Я так и не понял, какой с меня толк, — поспешно спросил тот.
— Ты не знаешь, что едет туда — он.
Огонек дернул повод грис — невольно, животное взвизгнуло и поднялось на дыбы.
— Зачем?! — воскликнул подросток, еле удержавшись в седле.
— Может, узнали про крепость. Или просто хотят весь Солнечный камень себе. Боюсь, что южанам надоело мнимое равновесие... Им надо больше и больше. Хищники не договариваются между собой — они просто грызутся, и выживает сильнейший, — в голосе Лачи звучала острая горечь. — Север никогда не научится действовать так, по звериному... мы рассчитывали на честное разбирательство.
Он ударил ногами в бока грис и поехал быстрее, но скоро остановился.
— Но зачем все-таки я? — Огонек догнал северянина, тоже остановил скакуна — они сильно отставали от прочих, и крайние в отряде уже оборачивались.
— Ты с ним все еще связан, — сказал Лачи, и в голосе Огоньку вновь послышалась горечь. — Когда он был ранен, плохо стало тебе, и наоборот... у нас есть соглядатаи в Астале. Нечестно, скажешь?
— Не скажу.
— Так вот, я боюсь, южане захотят устроить нам ловушку. Они не могут доказать, что мы причастны к гибели рабочих, а обвинить нас очень уж хочется. Если б хотели мира — не взяли бы Дитя Огня. Это даже не показ силы, это открытый вызов... — Лачи задумчиво смотрел куда-то вперед и вверх, Огонек ждал, ждал продолжения, не выдержал наконец:
— Ну а я-то причем?
— Ах, прости — Лачи словно очнулся. — Ты его чувствуешь... поверь, в Долине это будет куда сильнее — и сумеешь нас предупредить, если он покинет пределы лагеря, захочет напасть.
— Если он захочет напасть, что сделаете? — напряженно спросил Огонек.
— Нам война не нужна, — Лачи поморщился, как от зубной боли. — Нам есть, куда отойти, если что. Надеюсь, устраивать повтор реки Иска они все-таки не готовы. Мы же не десяток рабочих, не лагерь безобидной лесной семьи... прости. В общем, я думаю, под угрозой наши добытчики Солнечного камня, не я лично. И не ты, пока будешь держаться подле меня.
— Но ведь и он поймет, что я рядом.
— Вряд ли задумается об этом, даже если что-то почувствует — южанам и без того будет чем заняться, а тебя он забыл давно. Вот на глаза ему попадаться тебе не стоит. Об остальном не беспокойся, я о тебе позабочусь.
Лачи потрепал грис по холке и добавил задумчиво:
— В Долине Сиван сейчас сыро, и это для нас хорошо. Пожар на реке Иска был уже после сезона дождей, хотя лес еще не просох. Нам остается молиться, чтобы силы Кайе Тайау не возросли.
**
Тейит
Элати не ожидала увидеть Этле в своей любимой рощице. Здесь росли высокие деревья — с трудом найдешь такие места в городском муравейнике. Трещал пересмешник, подражая ночным и дневным птицам. Порой свирепая радость слышалась в его смехе и щелканье, и звуки разносились далеко, вызывая мурашки у многих, но не у Элати. И не у Этле, похоже. Девушка сидела, прислонившись к стволу, одетая в одну рубашку из светлой шерсти, без рукавов. В таком виде по своим покоям разгуливают, не по городу. И волосы распущены и растрепаны.
— Что ты здесь делаешь?
— Белая Цапля велела меня запереть. Я снова сбежала. Только теперь я вроде как дома и бежать некуда.
— Так возвращайся, пока эта склочная бабка совсем не разъярилась, — сухо обронила Элати. Детям Хрусталя не был запрещен сюда вход, но все-таки нечего шастать.
— Мне она безразлична.
— Она способна еще больше ухудшить твою жизнь.
— Наважно. Я скоро умру, — сказала Этле напряженным высоким голосом.
— Почему?
— Чувствую. Я сильно виновата перед Айтли. И даже не знаю, сумею ли искупить эту вину... успею ли. Я с радостью убила бы всех южан...
— Пока ты приложила руку только к гибели брата, — без всякой жалости заявила Элати, присаживаясь рядом с ней на сырую от тумана траву.
— Ты намерена поучать меня? — голос девушки, только что ломкий, больной, жестким стал и холодным.
— А почему нет? Жалеть тебя, что ли? Ты подставила не только свою семью или Ветвь, но и всю Тейит. Впрочем, уже неважно. Больше я об этом не заговорю. У меня дочь немногим младше тебя, так что я знаю — в твои годы разум, бывает, отказывает. А твой — то отец где?
— Его ко мне не пускают. Так, на четверть часа, поговорили. Никогда не видела его таким... беспомощным.
— Да, если родители не защищают детей, кому ж это делать, — шумно вздохнула Элати.
Наконец явственно стало — Этле бы сейчас и с поленом разоткровенничалась. Ей столько всякого выпало, а тут она и своим не нужна. А девчонка — то молодец, раз сумела сбежать и такой путь прошла по лесам в одиночку. Атали бы упала и разрыдалась на первой поляне, а потом вернулась обратно.
Элати положила руку на плечо Этле, легонько встряхнула, будто хотела передать жизненную силу.
— Я в самом деле скоро умру, — тихо проговорила девушка, опуская голову. — Ты знаешь, что будущее мало кто видит. Прошлое чаще... и мы с братом могли иногда. Но сейчас его нет, а я вижу вперед. Там только дымка, и нет ничего — ни одного знакомого лица... пятна и тени. Наверное, это смерть.
