Когда до цели оставалось десять локтей, Листочек сделал первый ход: в височный профиль, прямо на стыке железа возле глазницы полнодоспешного. Следующий — в спину сидящего на корточках, третий — в выпученный глаз наклонившегося напротив. Стрелы с такого расстояния прошибали просто великолепно. Но вот последний солдат, подпиравший чуть далее с копьём стену оказался очень даже резвым и сообразительным: видя появляющиеся украшения в товарищах, не совместимые с жизнью, и не видя источника угрозы, он резко пригнулся, отчего стрела, выпущенная в него всего лишь застряла в складках плаща, затем испуганным зайцем, зигзагом рванул прочь по коридору. Вторая стрела в плечо только добавила прыти, но вот третья — в левую часть спины оборвала ненужное метание, и тело, автоматически проделав ещё несколько шагов, с грохотом впечаталось в стену.
Листочек недовольно нахмурился — если каждый раз он будет тратить столь неэкономно боезапас, то скоро его можно будет плевками забросать. Вернулся на несколько шагов назад, к якобы необходимой двери с искусно вырезанными переплетающимися лилиями, повесил на плечо лук, извлёк меч и аккуратно толкнул створку.
Тишина. Сокрушённо и всё больше беспокоясь, покачал головой: кругом одни мертвецы — в прихожей их нашлось трое: двое грифонов и некто в форме. Почему 'некто', потому что у тела без головы при беглом взгляде можно определить лишь пол. Недостающая часть обнаружилась в противоположном конце небольшого помещения, явно зафутболенная в сердцах, и опять же давала мало информации о владельце в силу совершенно невозможного при жизни ракурса. Ну и дракон с ним, — меланхолично подумал эльф, хотя действия человека без доспехов при практически внезапном нападении и в численном перевесе были достойны восхищения. Но, как цинично заметил бы Худук: достойные гниют первыми не в силу предпочтения червей, а из-за естественной очерёдности.
Сердце ухнуло в ледяной колодец: опочивальня на первый взгляд особых следов разрушения и вандализма не имела. Но и тут смерть собрала требуемую дань: на пороге солдат с ножом в боку, потом некто пожилой, страшно разрубленный от плеча до талии — щерящиеся в оскале совсем не белые зубы несли скорее ауру агрессии, нежели испуга. И наконец-то: на высоком ложе, среди амурных одеял, застывший спиной кверху, внешне целый ещё один лягушатник.
Эльф аккуратно приблизился и... в каком-то оцепенении замер... Немаленькая туша в кольчуге со съехавшим чуть набок шлеме, лежала... на его Оли...
В сумраке помещения очень чётко выделялась белыми пятнами в непридавленной верхней части тела девушки оголённый кусочек тонкой ключицы и особенно притягивал взгляд мягкий овал груди... Такой уязвимый и беззащитный в практически ровных разрывах ткани и слегка запятнанный... нет, не алым, а чёрным.
Руки у Листочка опустились от безысходности. Хотелось просто сесть на пол, возможно поплакать — хотя подобный порыв больше характерен людям, а не старшим расам, но эльф и не подумал его устыдиться.
Несколько ударов сердца он пялился куда-то прямо в полотно на противоположной стене с каким-то бессмысленным нагромождением полуголых мужчин и женщин. Ничто не привлекло его, просто глазам нужно было где-то отдохнуть... Да и в нормальном состоянии нарисованный бред с неестественно раздутыми телами вряд ли заинтересовал его. В чём тут смысл? В чём художественная ценность? Где Мастерство? Не зря, ой, не зря среди высокорождённых бродит весьма популярное мнение, что раса людей — раса извращенцев... С соответствующим отношением к ним.
Он уже сделал шаг к выходу, когда что-то привлекло его внимание, и он невольно вновь обернулся к картине и, копируя Ройчи, прищурился (хотя видел в сумерках хорошо). Героинями мазни, женской его половины, были светловолосые девушки, то есть блондинки весьма неэльфийских пропорций. Листочек ведь так и не видел лица Оливии, ибо голова лежащей девушки была повёрнута в противоположную сторону, и взгляду эльфа открывался светлый затылок, кусочек щеки, шея...
Это могла быть и не она! Но такая грудь точно должна принадлежать богине... ей... Или нет?
Он сглотнул пересохшим горлом и сделал ещё один, последний шаг к ложу. Запах крови усилился... Наклонился, упёрся коленом о край сбоку от неподвижного солдата... Не видно... Опёрся рукой о покрывало, продавливая перину, и...
Туша солдата чуть тронулась и поехала по нарастающей вниз. Всё бы хорошо, но отведённая в сторону правая рука неприятно саданула по ноге, и эльф, поморщившись, невольно отступил назад. Опрокинувшийся навзничь пехотинец привлёк его внимание: это был стопроцентный мертвец, ибо ясно виднелся предмет, лишивший человека жизни: торчащий в боку в районе печени, судя по рукояти, тонкий стилет.
Утробный вздох, шелест, Листочек поднимает глаза и цепенеет в который раз, глядя на чётко прорисованный воображением наконечник арбалетного болта. Скашивает глаза чуть влево и вверх и натыкается на чёрные неподвижные зрачки.
— Ну, что, сволочь, предпочтёшь в голову или в яйца, — доносится хриплый полушёпот абсолютно без вопросительной интонации.
Листочек почувствовал, как зашевелились волосы, резко закружилась голова, а сознание заполняет соблазнительная грудь идеальной формы...
Мелькает в голове глупое выражение: 'Все яйца дракона в одной корзине'.
Раздаётся щелчок арбалетного спуска.
Глава 9.
Лидия зарычала, будто тигрица и бросилась к солдату — убийце отца, но дорогу ей заступил тот, кто умертвил сенешаля. РоПеруши в едином порыве выхватил меч и кинулся выручать девушку — от одной мысли, что сейчас на глазах погибнет вся королевская семья, его обдало таким холодом, что пришлось с силой сцепить зубы.
Второго панцирника связал боем Панорик, несмотря на отсутствие на первый взгляд кольчуги и несколько декоративного вида меч с изобилием сверкающих камней в рукояти. Тем не менее, он первым справился со своим противником (Фиори так и не видел, каким образом — боковое зрение, автоматически отмечающее происходящее вокруг только засекло, как герцог погружает в бок застывшего врага противника меч). Третьего же солдата взял на себя безымянный рыцарь — вестник, чьи опыт и сила сделали своё дело — грохот ударов тяжёлых мечей сменился грохотом падения.
А вот Лидии и РоПеруши пришлось покрутиться — ни сабля принцессы, ни клинок маркиза не могли причинить особого вреда наряжённому практически полностью в железо врага, зато самим нужно было уворачиваться, уклоняться, отбегать от не очень подвижной, но неотвратимо смертоносной машины, просто крушащей всё вокруг себя. РоПеруши успел несколько раз испугаться за принцессу, бешено, но бесстрашно и хладнокровно подкатывающей к панцирнику, попытался запаниковать — проявились вдруг не до конца зажившие раны, и тут же задавить недостойное чувство в зародыше, порадоваться тому, что у него были хорошие учителя по фехтованию и своей неплохой физической форме, услышать где-то далеко требовательный рёв Панорика, обращённый скорее всего к Лидии: 'Уходите!', и в конце концов, совершенно неуместный в данной ситуации азарт -неужели эта глыба неуязвима? Как следствие, возбуждение этого интереса, наконец-то проснулась и сообразительность — он вспомнил странную компанию, и поединок с гоблином.
Игра в поддавки: они вдвоём изображали нападение, отскакивали и отступали, в надежде либо отыскать доступную брешь, либо дождаться, когда тот наконец-то сделает ошибку. Но боец, видимо, был опытным. Ну да, не будут какого-то рядового молокососа отправлять на убийство короля!
В какой-то момент Фиори ощутил за спиной стену и мельком — невысокую, служащую пьедесталом для полуобнажённой языческой богини любви, тумбу, сделал вид, что опасается быть застигнутым, изобразил обманный шаг, и тут же отпрянув и пригнувшись, левой рукой зацепил тумбу. Лидия в это время подскочила и в очередной раз царапнула саблей по шлему — всё равно он какой-то он... бесчувственный и двужильный!
Солдат чуть отвлёкся на принцессу, стоя в пол оборота. Статуя богини скользнула по его плечу без особого ущерба. РоПеруши не доверял почему-то слегка подрагивающим (будем надеяться, от адреналина) ногам, резко наклонился, нащупал резной край упавшей тумбы, и что есть силы толкнул её. Панцирник зашатался, когда под колени что-то въехало, но устоял. Принцесса, оценив ситуацию, бросилась под занесённый в замахе — или равновесии? — меч и ещё раз просто ткнула остриём сабли в грудь противника. И тот три удара сердца балансировал, а потом хлопнулся навзничь, практически к ногам маркиза. Чем тот и не замедлил воспользоваться, ловко, будто на учениях, выхватывая из небольших ножен на ремне справа тонкую мизерикордию, и, упав на колени возле шевелящегося, будто перевёрнутый на спину майский жук, врагом, загнал жало в смотровую щель, и для верности надавил двумя ладонями, ещё и грудью навалился... Большое тело дёргается несколько раз и затихает.
Вспотевший, с трясущимися руками и странно опустошённый маркиз возвращается на колени... и замечает Лидию. Бледная, осунувшаяся, но продолжающая оставаться удивительно красивой, девушка вызывает у него тревогу. Безвольно повисшие вдоль тела руки (в правой — верная сабля), отсутствующий взгляд и кое-где подозрительные росчерки царапин, небольшие следы крови... Чьей? Её или нет? Принцесса выглядит так, словно из неё выдернули пружину, отвечающую непосредственно за движение организма, как телесной оболочки, так и чувственно-душевной субстанции.
Фиори, чуть не кряхтя, встал на ноги. Он не имел права расслабляться, пока принцесса в опасности. Взгляд по сторонам. Панорика нет. Рыцарь в двадцати локтях, практически у трона, тяжело опираясь о меч, стоит над поверженным врагом и, кстати, смотрит в их сторону. А вон, из-под королевского стола выглядывает краешек мантии второго писаря.
Герцог появляется как-то внезапно и совершенно из непонятного места, повелительно машет Фиори рукой. Приблизившись, маркиз замечает за Его Высочеством узкий, тёмный, в рост человека ход.
— Вы обязаны увести Её Высочество, — буровит холодными глазами РоПеруши. — Этот вход выведет...
— Лидия! — раздаётся звонкий девичий крик, полный радости и... отчаяния.
В малый тронный зал вбежало четыре фигуры, в свете огня можно разобрать, что это девушки, а Фиори, ругаясь и поминая дракона, вспоминает, что они же там оставили Деметру с пятёркой амазонок. Которые... выжили. Кого-то не хватает...
Маркиза довольно грубо хватают за рукав. Герцог Панорик РоБеруши.
— Не теряйте время и не раскисайте, — настойчиво и внушительно произносит он. — Ваш долг и ваша обязанность — спасти принцессу. Это ясно? — немигающий чёрный взгляд.
— Да, Ваше Высочество, — конечно же Фиори это понимает.
Панорик криво ухмыляется.
— И девиц заберите.
РоПеруши не нравится, как брат короля отзывается о девушках, судя по всему, довольно успешно отбивавшихся от врагов, но понимает всю незначительность таких обид. Но это ещё не всё.
— А как же вы?
— Обо мне не беспокойся, — с нажимом отвечает тот, и Фиори поёжился от мелькнувшего во взгляде аристократа бешенства — тут время идёт на удар сердца, а ему приходится уговаривать глупую молодёжь спасти себе и принцессе крови жизнь. — Я знаю тайные ходы дворца, как свою ладонь. Мне всего лишь нужно чуть увести погоню, — твёрдо смотрит на маркиза, и тому ничего не остаётся, как только согласно кивнуть. — Заберите их всех, — обводящий жест рукой в перчатке, — свидетелям произошедшего здесь лучше быть далеко от дворца. И, — останавливает направившегося к принцессе, Фиори, — постарайтесь обязательно придерживаться основного хода, — настойчиво заглянул в глаза. — Если, конечно, собираетесь выйти за пределы дворца и остаться в живых.
РоПеруши растолкал встревоженных амазонок, собравшихся вокруг безучастной принцессы, взял её за руку и потянул за собой. Девушка не сопротивлялась.
— За мной! Будем уходить.
* * *
Худук нервничал.
Если сказать, что это очень неприятно, то ничего не сказать. Окружающиеся погружались в атмосферу неуверенности, самоедства и жуткой самокритичности до состояния сравнения себя когда-то любимого с продуктами пищеварения крупного рогатого скота, то бишь, лепёшками, причём, в основном имелась ввиду не обонятельная составная, а невозможность вырваться из овальной невысокой формы. Каким образом тёмный доводил окружающих до такого состояния, не применяя при этом своё фирменное орудие — язык, оставалось загадкой даже для его друзей — они списывали это на загадочную гоблинскую душу (ни в коем случае не применять такое выражение в виду миссионеров Единого, отрицающих вообще само наличие подобной светлой субстанции у тёмных) и боролись с такими настроениями радикально: начинали жалеть беднягу, отчего тот приходил в ярость, а в этом состоянии он был более привычен и терпим, во всяком случае, от угрюмой молчаливости переходил к едкой словоохотливости, таким образом избавляясь, как говорил эльф, от 'накопившегося яда'. Ничего, что этим ядом пытался травонуть друзей — у них уже был хороший иммунитет и достаточная толстокожесть.
Тем не менее, разумные инстинктивно как бы ощущали это состояние гоблина, как животные пришествие грозы или иного стихийного бедствия, и старались убраться подальше от источника неприятностей. Вот и в этот раз он сидел на неудобном полене возле крыльца на постоялом дворе в полном одиночестве. Верный Рохля, изучивший свою 'маму', умудрился, не взирая на свои немаленькие размеры, раствориться среди хозяйственных построек (ибо в их комнатах его не было). Хозяйские дочери и немногочисленная прислуга, то ли уже поняв, что это за гусь у них поселился, то ли убыли в город по каким-то надобностям, то ли тоже попрятались на кухне — во всяком случае, на глаза никто не попадался. Сам хозяин пропадал в своих покоях, а старший сын Мелир ушёл куда-то с поручением. Только огромный кудлатый волкодав хладнокровно игнорировал недобрые взгляды Худука, развалившись посреди двора, ловя лучи уходящего солнца.
Вот так всегда, — немного грустно подумал гоблин — он ощущал невыразимую тоску и немного обиду, оставаясь в одиночестве, — бросили, драконы бескрылые. Даже ругательство родилось как-то вяло и без энтузиазма. И это тогда, когда ему нужен чуткий и понимающий собеседник — ну, хотя бы эльф до того момента, пока у него уши в трубочку не свернуться (у остальных слуховой орган был не в пример покрепче). Но дело было даже не в самом положении, что он один, а в том, как говорят люди — кошки на сердце скребут — в ощущении приближающейся беды, а такой информацией он обязан был поделиться с друзьями и предупредить их... Чтобы были осторожнее...
Эх! Он же предупреждал! Но никто вовремя не воспринимает всерьёз маленькую, лопоухую, зеленокожую язву.
Но это он уже наговаривает на себя, ибо к предчувствиям и предсказаниям товарища, как ни как, родственника шамана, компания относилась очень серьёзно, убедиться в их верности и действенности у них было великое множество раз. Но такова уж была натура Худука — при отсутствии поблизости свободных крепких ушей, заниматься самоедством и издевательством над собой, таким милым и пушистым в принципе.
