Женщина продолжает надрываться, швыряет в спину слова старинного проклятья. Не понимает, дура, что они и так... прокляты. Младший усмехается.
Навстречу поднялись парни — высокие, гибкие, ловкие.
Руки одного так и играют с кнутом из сыромятной кожи. Свищет-смеется гибкий плетеный хвост, так и норовит сорвать лоскут кожи с плеча. Второй застыл напряженно, узкие смуглые ладони на поясе, а за поясом, ярким алым кушаком, — нож.
Дураки, или братья? Второе, вернее. Среди местных дурней нет — знают, что по чем. А эти же... Семейная честь, мужская гордость — они слишком молоды и потому озабочены всякой ерундой. Вот подрастут — опомнятся. Если подрастут...
Звонкий стон кнута, свист вспоротого воздуха — и плетеная кожа наматывается на крепкий кулак Старшего. Второй брат подрывается, рвет из-за пояса нож. Слишком поздно.
Младший вскидывает револьвер, щелчок — оглушительно громкий, сухой, будто строчки смертного приговора.
— Хватит! — Тихо, едва слышно, но достаточно, чтобы до каждого дошло. — Разгулялись, дураки?!
Старый цыган выходит из большого разукрашенного шатра навстречу.
— Прости, баро, чужаки...
— Я знаю! — У барона хриплый мягкий голос, но за этой мягкостью легко различима сталь.
— Баро, они убийцы! Баро, защити ее!..
Баба кидается в ноги барону; целует, обнимает сапоги.
— Прошу, баро!
Когда-то барон был красив: лицо — смуглый силуэт хищной птицы, глаза — стрелы, что разят наповал женские сердца, волосы — грива у вороного коня. Только нынче лицо оплыло морщинами, взгляд потускнел, а волосы густо оплела паутина седины.
Барон толкнул бабу сапогом — та полетела в пыль, завыла раненой волчицей.
— Уйди, дура, и без тебя тошно.
Он развернулся, замер на мгновение и вернулся в шатер — пригласил без слов.
Они прошли вслед за ним.
Внутри душно и дымно, пахнет чабрецом и полынью — степью пахнет.
— Я не знаю, где она, — говорит барон и отводит взгляд. Никогда никого не боялся, и надо же — испугался каких-то приблуд.
Нет, не приблуд. Такие просто так не приходят.
— Не обманывай нас, барон! — Слова старшего медленны и протяжны, словно и говорить ему приходится с трудом, выдавливая их по слогам из непослушной глотки.
Он похож на пса. Старого, заматеревшего, с поседевшей шерстью и мордой в шрамах. Только силы в широких, будто лопата ладонях, и в плечах с разворотом циркового атлета — еще хоть отбавляй. И не только сила у него — опыт, драгоценные знания, чутье старого волкодава.
Клыки пока упрятаны в ножны, таятся, но стоит чему-любо случиться — берегись, враг!
Младший тоже — пес. Только молодой, злой, горячий. Не такой могучий, как старший, но гибкий и проворный — руки не сходят с рукоятей двух револьверов у пояса. Куснет, и не задумается, у таких вечно руки раньше головы действуют. Без Старшего — не жить никому сегодня ночью в таборе. С этого сталось бы.
— Не обманывай! — эхом повторяет Младший и щерится голодным волком. Неприятная у него улыбка, плотоядная.
— Я не могу! — Мольба в голосе, но только барон знает, что все зря — пропадет она втуне, утонет в холодном безразличии. — Табор не простит.
— Табор не простит, если ты его не спасешь. Не скажешь, — Старший делает красноречивое движение пальцем по шее: чирк! — завтра придут люди. Тварь не уложат, но бед натворят много. А после и тварь доделает то, что смертным не удалось.
Ой, трудно барону согласиться: табор ведь своих не бросает! Ведь так? Думай, вожак, думай...
— Хорошо! — Барон отворачивается, старательно прячет глаза. — Она на заимке в пяти верстах от нас. Там еще дерево такое приметное: яблоня с одной стороны полностью высохла, а с другой цветет. Увидите — не ошибетесь. И над дверью череп коровий приколочен.
— Правильный выбор. — Старший выпрямился, касаясь затылком притолоки. — Она — чудовище. Надо защищать живых, а не мстящих мертвецов.
Высокий, страшный, сам похожий на мертвеца, Старший развернулся и шагнул наружу. Вслед за ним — Младший, довольно оскалившись.
"Сволочи!" — подумал с внезапным спокойствием барон. — "Ну что ж, посмотрим — хватит ли всей вашей хваленой силушки против нее. Хватит ли серебра в пулях и храбрости в сердцах"...
* * *
Яблоня была огромной и старой. Вся северная ее сторона, та, что обернута к хатке, пожухла и почернела, листья висели на перекрученных ветвях черными струпьями.
Южной тоже не долго осталось — гниль стремительно пробиралась к недозрелым еще плодам, лезла белесой плесенью по зелени. Еще немного такого соседства, и от бедного дерева не останется и трухлявой колоды.
— Гадина! — прошипел Младший. Передернул плечом. — Ненавижу.
Старший молчал.
Да, Младшему когда-то не повезло, давным-давно, когда он еще не получил свою кличку; малому сопляку. Схожая тварь задрала семью и ушла. Больше ее никто и никогда не видел. С тех пор Младший ищет... В каждом зубастом оскале, в каждой когтистой лапе, в глазах, наполненных нечеловеческой злобой и жестокостью — ее. Только с тех пор безумная ненависть выгорела дотла, а на пепле ее взошло дерево решимости и безразличия. Из таких получаются хорошие псы. Старший ведь тоже ищет... Только уже не помнит что — рожи, морды, пасти — все слилось в жутком хороводе.
А хатка-то — хоромы. Видимо, бывший фальварок, да и не из бедных. Двухэтажный сруб, крепкий, из вековых стволов, обросший мхом и вьюном. Оконца заколочены потемневшими от времени и влаги досками, крыша выгнулась довольной кошкой — так и норовит обрушиться вниз трухой и гнилью. Только стены мертво стоят. За ним — заросшие лесом огороды. Да и то — лишь полусгнивший плетень да развалившийся сарай остались.
Здесь давным-давно не было людей — Старший чует это. Не тянет человеческим духом. Мертвечина.
На Старшем старенькое серое пальтецо, а под ним кольчуга — настоящая, рыцарская. На груди грубо схваченный проволокой шов — рвали ее когда-то, будто гнилую сеть.
В руках обрез тульской двустволки. Вместо дроби в стволы забита серебряная обрезь: расколотые монеты, ложки, кресты. Цевье выбелилось, срез на месте приклада блестит полированным множеством касаний деревом.
На поясе — кинжал в потертых кожаных ножнах. И все. А больше Старшему и не надо. Ведь, кто умеет, — справится и малым, а лишние арсеналы только мешают, делают медленным и уязвимым. Побегай-ка за упырем по ночному кладбищу, гремя карабинами и пулеметами!
Младший с револьверами. Могучие штуковины, американские и жутко дорогие. Пули — освященное серебро да осиновая щепа в мягкой оболочке. Уже вытащил, взвел курки — ждет. Вместо кольчуги — плотный кожаный жилет с оплечьем поверх черной водолазки.
Роли распределены уже давно: основная работа за Старшим, Младший подсобит, если что. Прикроет быстрым огнем из двух стволов.
Они действуют слаженно, будто единый организм. Старший вышибает ногой дверь, только успевает заметить старый коровий череп с огромными рогами над чернотой дверного проема.
Трещат, лопаются доски, влетают внутрь длинными острыми щепками, а вслед за ними вкатывается Младший — отгонит тварь, пока вслед за ним не проникнет его компаньон.
Темно. Пусто. Таращатся в немом напряжении в черноту револьверные стволы. Ждут. Ничего.
Они могут видеть даже в полной тьме — блестящие диски отсветов лунного света в глазах у каждого. Тьма наполняется силуэтами: вот старый стол и валяющиеся на полу поломанные стулья, перекособоченный шкаф в дальнем углу, какие-то банки и бутылки, мусор и поленница у давно остывшей печи. На второй этаж ведет широкая лестница. Старший делает шаг, всего лишь один.
Завертелось-заплясало. С жутким полувоем-полуревом нечто обрушивается на них — невидимое, жуткое, словно сама тьма вдруг обрела материальность и злую волю. Только горят во тьме огоньки мертвых глаз. Вспышка, язык пламени вырывается из обоих стволов обреза, огненный отсвет на стене, и на мгновение мулло проявляется во всей красе.
Силуэт, тень с горящими угольками вместо глаз обретает видимые формы. При жизни она была красавицей — что-то осталось и от того времени. Теперь же кожа бледная, что молоко, челюсти разрослись, выпятились частоколом зубов, на удлинившихся пальцах — прозрачные когти. Такими достанет — ни одна кольчуга не спасет. И волосы — будто змеи, хлещут белыми прядями, норовят вырвать оружие из рук, захлестнуть шею и потянуть наверх, в логово.
Серебро с глухим стуком вгрызается в дерево, в неподатливую плоть мертвеца, что ничем не мягче бревен в стенах.
Тьме не дают опомниться. Бах! Бах! — вступают в дело револьверы Младшего. Пока видит. Ни одного выстрела мимо, ни одного — за зря. Пули рвут плоть твари, но крови нет, только бледно-розовое мясо и белые кости.
С оглушительным воплем тварь взмывает под потолок, с грохотом врезается в перекрытия — она ослеплена и растеряна. Ей больно, если только можно так сказать по отношению к ожившему трупу. Она пытается вновь растворится в невидимости.
Щелк! Барабаны опустели, стрельба стихла. Цепляясь когтями за стропила, тварь шустро — не углядеть! — отползла к лестничному проему и скрылась на втором этаже. Только слышно затихающее поскуливание.
— Черт! — Младший быстро перезарядил револьверы и вслед за своим компаньоном устремился наверх.
Старший давно отбросил обрез — быстро его никак не перезарядишь, да и так он скорее был нужен просто, чтобы обескуражить дичь. Заставить ошибиться. Крепкая, однако, тварюка: волколака такой заряд серебра разорвал бы на шматки. А эта же... Только шкурку немного подпортила.
С кинжалом наперевес, Старший вознесся по лестнице — сейчас важна скорость, медлить нельзя ни в коем случае. Да и ножичек у него не простой, заговоренный на жертвенной крови — стоило еще поискать такую дичь, чтоб против ножичка-то выстояла.
Вверху еще темнее, чем внизу. Пахнет могилой.
Пес оскалился — сверкает в темноте острое, что бритва цирюльника, лезвие. Старший припал к полу, словно стелется над ним, низко-низко. Младший по едва заметному кивку стреляет в темноту.
Снова вспышка. Грохот выстрела. Тварь скрючилась в углу, обняв костлявые колени руками — слишком больно, чтобы скрыться от людского глаза. Рваные, грязные лохмотья едва прикрывают срам — и кто может спокуситься на подобную ей! Ан нет, находятся же. Не появился тогда на свет Старший, если б не нашлись.
Мулло мгновенно выпрямляется пружиной, вой рвет уши. Младший только успевает заметить в прорехе рваного платья аккуратную девичью грудь.
Все происходит слишком быстро: навстречу твари швыряет свое тело Старший, слившись со своим клинком в единое целое.
Остается лишь скрипеть зубами в отчаянной беспомощности.
Вой захлебывается горловым хрипом, когда Старший вцепляется зубами в горло твари, а нож — заветный ножик — вонзает под выпирающие ребра. Мулло наваливается на него, клацает зубами; когти впиваются в кольчугу, рвут стальные звенья, будто нитки.
Клубок тел катается по полу, взбивая облака пыли, шипит, хрипит и ревет раненым зверем. Младшему остается лишь наблюдать, чертыхаясь и плюясь: попробуй выцелить из этого бедлама нужную цель.
Подумать только — несколько секунд, ерунда! — и вот Старший уже сверху; проворачивает кинжал в широкой, на глазах темнеющей ране, а второй рукой держит тварь за горло.
В глаза его лучше не смотреть, чтоб ночью спать спокойнее. Младший заглянул. Ему-то уже все равно: после того, что он успел увидеть за свои восемь "песьих" лет, спокойный сон — мечта. Мечта с револьвером под подушкой.
— Младший! — Не слова, а клокочущий рев из глубины глотки. — Быстро!
Дважды повторять не надо. И у Младшего есть заветный ножичек. Только оружье сие многим топорам на зависть — увесистый тесак из редкого titanium с посеребрением. Новые технологии, чтоб их.
Матовый клинок шириной с ладонь взлетает и опадает, раз и еще раз. Плоть у мулло, что дерево, твердая и неподатливая. Да и тварь постоянно норовит вырваться. Успокаивается только тогда, когда металл вонзается в доски пола, а голова с застывшим оскалом откатывается в угол. Все.
Старший устало откидывается, равнодушно вытирает кинжал о тряпки, что накинуты на обезглавленное тело. Он весь в крови, плечи разодраны до мяса, глаза лихорадочно блестят. Вскоре его начинает бить дрожь — послесловие боевого безумия. Сейчас он абсолютно беспомощен — схватка отобрала все силы. Да, мулло — это не одичавший леший, нахрапом не возьмешь. А еще Младший замечает, что в волосах у Старшего прибавилось седины. Знатно прибавилось. Стар он уже, очень стар. За короткой схваткой скрывается невероятное напряжение сил — смертельное для обычного человека. Порой и задашься вопросом: а не пора ли?
Нашли голову и вытащили тварь наружу. Младший взвесил в кулаке жмень сушеных трав — молодец, сам догадался припасти немного гербария — цыгане помогли. Только другие — из "петрушек", которых тварь так хорошо успела прошерстить.
Боярышник и дикая роза. Травы напихали в раскрытую пасть, обложили скрюченное тело сухим валежником, присыпали сверху чабрецом и полынью. Подожгли.
Занялось легко, сразу вспыхнуло ярким пахучим пламенем.
Острый аромат шибал в нос — пахло, как в шатре у барона. Знал, гаденыш, как защититься от своей соплеменницы. Наверное, стоило вернуться, поговорить с ним по душам. Ведь не все так просто: мулло не приходят по собственному желанию. Но желания — нет, да и ушел хитрый баро, наверное, уже давно вместе со своими людьми. Здесь ему больше нечего ловить. Наверное, куда-то к Могилеву подался — подальше от псов и войн, тайных и явных.
И Старший, и Младший прекрасно помнили растерзанные, обескровленные тела, разоренные дома. Люди говорили — война, мародеры и дезертиры. Говорят же, что в Петрограде солдатики бунтуют, власть свергают по три раза на дню. На войне творится разное...
И никаких мулло не надо. А, значит, не нужны и гончие псы.
— Надо сворачиваться! — Младший смотрел в костер, ноздри его трепетали, с жадностью втягивая терпкие ароматы, а в глазах плясал рыжий отсвет. — И тебе советую, Старший. Ломишься, корячишься, а отдачи — в лучшем случае, пару рублей подкинут. Да и от начальства нынче ни словечка. А раз...
Старая песня. Раз нет пастухов, значит, значит не нужны и псы.
— Война же. — Старший пытается оправдаться, но как-то неумело — отвык от нормального человеческого общения.
— Война войной, но нам тоже есть что-то надо. Тебе вот особенно. А случится че — о нас даже и не вспомнят! Были такие, не были — поди разбери. Ни памяти, ни семей. Вроде нас и не было никогда, как этих вот. — Кивок в сторону догорающего трупа. — Мы ведь сродни тварям — такие же незаметные. И память про нас короткая.
Старший только вздыхает: понимает — компаньон прав. Правее некуда, чтоб его.
Тело еще сотрясает крупная дрожь, и Старший дышит дымом — успокаивает. Стар уже — не отпускает долго. А цыгане, молодцы, знают толк в травах. Только от них и пользы, да и то, что цыганская нечисть гажё редко трогает, только когда припрет. Приперло — бедная семья Прашкевичей тому в свидетели.
