Формирование и эволюция демократического и умеренного течений в освободительном движении Италии происходили в контексте менявшейся общественно-политической ситуации в Европе. Правящие круги Англии, а затем и Июльской монархии во Франции стали пересматривать политико-идеологические постулаты Венской системы и европейского порядка. Отнюдь не сочувствуя радикально-демократическим идеям и народным движениям, английские и французские либеральные круги все чаще противились «интервенционизму» царской России и империи Габсбургов как единственному методу расправы с «нежелательными реформами». В Англии, Франции, Бельгии, а в 40-е годы и в Швейцарии находили убежище политические эмигранты из итальянских государств. Они активно включались в политические дискуссии о природе и перспективах общественного прогресса, о роли и функциях государства, общества, о путях воспитания гражданских качеств индивидов, о соотношении общеевропейских и собственно итальянских процессов, а также национальных, социальных и политических проблем и путях решения последних. Эти дискуссии разворачивались между эмигрантами за рубежом, а в Италии — в пределах, определявшихся правительственной цензурой и засильем официальной идеологии реакционно-консервативного свойства.
Немаловажную роль в проникновении в Италию передовых для своего времени идей сыграли периодические издания Ломбардии, Тосканы и других областей, такие, как «Antologia», «Politechnico», «Rivista europea» и др. В ходе бурных дискуссий формировалась идеология либерально-конституционного течения «умеренных» и радикально-демократических разновидностей политической и общественной мысли, определялись различные варианты решения итальянской проблемы как таковой.
Идеологи итальянского Рисорджименто в большинстве своем решали непростую задачу сочетания универсалистских и рационалистических концепций, унаследованных от Просвещения, с прогрессивными направлениями романтизма, особенно в том, что касалось обращения к традиционным истокам итальянского языка, культуры, становления итальянской нации и национального самосознания. 20-40-е годы XIX в. отмечены повышенным интересом к истории Римской империи и Возрождения, к творчеству корифеев итальянской и мировой культуры — Данте, Петрарки, Макиавелли, Альфьери и многих других.
Особую роль в становлении национального самосознания в Италии и в переводе в практическую плоскость итальянской проблемы, казавшейся многим современникам нереальной либо весьма отдаленной задачей, сыграли теоретические мысли и общественная деятельность Джузеппе Мадзини.
Политические воззрения Мадзини претерпели немалую эволюцию со времени его вступления в политическую борьбу, сначала — в качестве журналиста, затем — идеолога и организатора «Молодой Италии» и «Молодой Европы», позднее — участника революционных событий 1848—1849 гг. и последующих битв за объединение страны и демократические преобразования в ней. Однако многие из постулатов того, что принято называть мадзинизмом, сложились в 30-40-е годы, оказав глубокое воздействие на общественно-политические мировоззрения патриотического лагеря в итальянских государствах и на европейскую общественную мысль.
Сын Италии, Мадзини исходил из глубокой веры в существование Бога, «отца интеллекта и любви, создателя и воспитателя Человечества». Для него были в высшей степени характерны универсалистско-космополитический подход к человечеству, осознание бесконечности его постоянного прогресса. Мадзини с юности и до последних дней жизни был верен принципам равенства и братства всех народов. Он остро осознавал необходимость для Италии влиться в семью европейских народов на условиях равноправия с более продвинутыми по пути прогресса государствами.
Серьезным недостатком революционных движений 20-30-х годов в Италии Мадзини считал недооценку ими роли наций как своего рода промежуточного звена между человечеством и индивидом. Разрабатывая программные установки «Молодой Италии», он в форме катехизиса изложил свою знаменитую нерасторжимую триаду — единства родины, независимости и свободы, реализации которой посвятил свою жизнь. «Не существует подлинной Нации без единства. Не существует стабильного Единства без независимости: деспоты, дабы уменьшить силу народов, стремятся постоянно к их расчленению. Не существует независимости без свободы… без свободы не существуют интересы, которые способны подвигнуть народы на жертвы», — писал он.
Мадзини был одним из первых провозвестников европейской идеи, подготовившим базу для такого политического проекта, как основание «Молодой Европы», а позднее — вместе с демократами Франции и других стран — «Европейского комитета». Он полагал, что человечество (а оно зачастую для него было синонимом Европы) вступает в новую, социальную эпоху, основанную на ассоциации, свободе и равенстве.
Мадзини был убежденным противником федерализма, поскольку последний-де представляет государство в виде агломерации местных автономий. Лишь деятельный центр, по его мнению, способен быть источником мысли, воспитания и деятельности, условием приверженности социальному долгу. Через выношенные им представления о гуманизме, морали и ассоциации Дж. Мадзини приходил к тезису о важности национального единства как условия выполнения нацией предначертанной ей миссии, реализации солидарности всех граждан государства, приверженности их своему долгу. Оптимальным политическим режимом Мадзини считал единую демократическую республику, возрождая на новой, морально-этической и национальной основе республиканские установки итальянского якобинизма XVIII в.
Мадзини полагал, что для Италии пока закрыт путь мирного прогресса в отличие от других стран, где налицо свобода печати, образования, право ассоциаций и другие средства, благодаря которым можно обойтись без кризисов и конвульсий. Италии же, чтобы выйти из тупика, предстояло, по его убеждению, совершить национальную и социальную революцию, разрушить два главных препятствия на пути прогресса — австрийское господство и духовный гнет папства. «Только разрушив основы деспотизма в центре и на востоке Европы, можно открыть эру наций». Подпольная деятельность «Молодой Италии» в итальянских государствах ускоряла формирование патриотических настроений у молодежи в армии, среди студенчества и горожан — ремесленников, торговцев и пролетариев. Повстанческие выступления, отмеченные печатью самоотверженности их участников, сочетались с широкой публицистической деятельностью Дж. Мадзини и его последователей, раскрывавшей европейскому общественному мнению остроту «итальянской проблемы», нетерпимость превращения Апеннинского полуострова в заповедник реакции.
Помимо мадзинизма, в итальянских государствах, особенно в Неаполитанском королевстве, существовали и другие республиканские и радикально-демократические течения и движения, нередко приобретавшие социалистическую окраску.
Без деятельности мадзинистских и других все еще конспиративно-заговорщических организаций в трудные времена реакции 30-40-х годов вряд ли можно понять взрыв патриотизма и республиканизма в итальянских государствах в 1848—1849 гг., а затем и демократический настрой в обществе в 60-70-е годы, ускоривший создание единого итальянского государства. Вместе с тем круг проблем, который был поставлен Мадзини перед итальянским общественным мнением, подстегнул процесс самоопределения по вопросам единства, независимости и свободы умеренно-либеральных кругов.
Либеральный лагерь Италии (впрочем, как и радикально-демократический) был далеко не однороден по социальному составу и по спектру представленных в нем настроений и течений. Он формировался из представителей дворянства и знатных родов, занимавших высокие правительственные и административные посты, из различных категорий духовенства, принимавших близко к сердцу судьбы родины, из обуржуазившегося дворянства, лиц свободных профессий и т. п. Бóльшая часть их проделала эволюцию от «просвещенного» консерватизма к собственно либеральным воззрениям различных оттенков — от весьма умеренных до радикальных, сближавшихся с демократическими убеждениями.
Одной из начальных организационных форм итальянского либерализма стали девять конгрессов ученых, собиравшихся с согласия властей в 30-40-х годах поочередно в крупных университетских центрах итальянских государств. Поскольку открытые политические дискуссии находились под запретом, конгрессы были использованы для обмена мнениями по актуальным вопросам развития науки в Италии и в Европе, по насущным социально-экономическим проблемам, для налаживания личных контактов между учеными и интеллектуальными элитами итальянских государств и т. п.
Преимуществом деятельности «умеренных» было то, что они действовали непосредственно в Италии, легально, уделяя большое внимание вопросам просвещения и организации школ, библиотек и других очагов культуры. Многие из них, подобно К. Б. Кавуру, старались пропагандировать достижения агротехники и применять их на практике, издавали многочисленные труды и брошюры по социально-экономическим вопросам, например о железнодорожном строительстве, о перспективах и возможностях создания таможенного союза между итальянскими государствами. Что касается политической программы действий, то она была достаточно неконкретной. Реализация планов единства мыслилась в неопределенном будущем, при благоприятном стечении обстоятельств — международных и собственно итальянских. В противовес радикально-революционному проекту национальной революции Мадзини видные идеологи либерализма — Ч. Бальбо, М. Д’Адзелио, В. Джоберти, А. Дурандо и др. — уповали на политическую умеренность, восхваляя ее преимущества и превращая в своего рода теорию «золотой середины».
В противовес мадзинистской концепции народной революции, вершимой народом (с присущей ей переоценкой степени готовности населения Апеннинского полуострова), теоретики либерализма в 40-е годы в разгар реакции в Папской области и других государствах, выдвигали не менее утопические в тех условиях проекты решения итальянской проблемы под руководством государей и при содействии европейских держав, на путях добровольных уступок итальянских государей в интересах Италии и перекройки политической карты Юго-Восточной Европы.
Одним из весьма сложных для идеологов и последователей либерализма был вопрос о совмещении идеалов свободы с приверженностью католической вере. Сторонникам либеральных воззрений на государство и общество в Италии пришлось в процессе становления либерального лагеря включиться в борьбу либералов и «ультра» (ярых католиков), развертывавшуюся в 30-40-е годы во Франции, Бельгии, Швейцарии и других странах Европы.
Показательно появление в Италии течения «католического либерализма», испытавшего сильное влияние воззрений аббата Ламенне, а также его последователей — графа Ш. де Монталамбера и священника А. Лакордера. В основе этого течения, подобно французским его аналогам, лежало стремление совместить признание свободы слова, образования, печати и союзов и социально-политическое обновление мира с религиозным обновлением, добиваться отделения церкви от государства при сохранении духовного примата папы и церкви.
В противовес Франции, Швейцарии и Бельгии, где сторонники либерализма зачастую выступали с откровенно светских позиций, в итальянских государствах «умеренные» в массе своей были практикующими католиками и вынуждены действовать с оглядкой на позицию Ватикана и преобладавшую официальную идеологию. Тем важнее представляется роль В. Джоберти, выдающегося теолога, философа, литературоведа, но вместе с тем основоположника «либерального католицизма». Благодаря его трудам были облегчены переход на патриотические позиции и примирение с либерализмом итальянских «верхов» — монархов и их окружения, высшей бюрократии, дворянства и определенной части духовенства, а также изоляция ультрареакционных кругов, предопределившая их банкротство в решающих битвах за объединение страны.
Крайняя сложность и изменчивость политических и философско-религиозных воззрений В. Джоберти, а также его полная превратностей интеллектуальная и политическая жизнь длительное время затрудняли взвешенный анализ его роли в подлинно духовной революции, которую претерпело итальянское общество в 40-50-е годы. Речь шла о кризисе идеологии Реставрации в процессе формирования подлинно национального либерально-демократического лагеря и переводе в практическую плоскость борьбы за независимость и единство.
Ровесник века (он родился в 1801 г.), В. Джоберти получил духовное образование, а в 1825 г. был посвящен в сан священника. Это не помешало ему тогда же отдать дань республиканским убеждениям. В 1833 г., едва став придворным капелланом при дворе Карла Альберта, нового короля Пьемонта, Джоберти был арестован за принадлежность к конспиративной деятельности и только благодаря «милости» короля получил возможность отправиться в долгое изгнание.
Католик, но либерал, верующий, но философ, приверженный универсализму, но патриот, Джоберти в своих многообразных трудах, с одной стороны, воспроизводил положения предшественников — итальянских и европейских мыслителей, стремившихся примирить либерализм с католицизмом, а с другой — пошел гораздо дальше их в критике концепции «трона и алтаря», выражая убежденность в способности Италии и итальянцев возродиться и внести ценный вклад в развитие цивилизации. Важную роль в этом было призвано сыграть, по его мнению, примирение церкви с прогрессом и свободой, а также союз либерального и национального движения с папством и духовенством. Подобно Мадзини, Джоберти полагал, что итальянской нации предстоят великие свершения, прежде всего потому, что именно на итальянской земле утвердилось христианство (в католическом его варианте). В своих работах, в особенности в труде «О духовном и гражданском первенстве итальянцев», он поставил вопрос о необходимости глубоких реформ папства и тем самым выступил своего рода предтечей широкого движения за реформы в Папской области, развернувшегося после кончины Григория XVI в 1846 г. и перекинувшегося затем на другие государства.
ОСВОБОДИТЕЛЬНОЕ ВОССТАНИЕ 1821 ГОДА И ОБРАЗОВАНИЕ НАЦИОНАЛЬНОГО ГРЕЧЕСКОГО ГОСУДАРСТВА
Восстание на Пелопоннесе, начавшееся 25 марта / 6 апреля 1821 г., означало перенесение освободительной борьбы греческого народа на территорию самой Греции. Эта дата во многом является условной и связывается с действиями митрополита города Патры Германоса, который поднял национальное греческое знамя в знак борьбы с турками в монастыре Агья Лавра, что недалеко от Калав-риты. К восставшим присоединились и жители греческих островов — Гидры, Пеары и Спецеса. Повстанцы создали фактически три местных правительства. Первое, базировавшееся на Пелопоннесе, состояло из старейшин и называлось сенат, фактически оно было продолжением существовавшей еще до восстания 1821 г. традиции местного самоуправления. В районах материковой Западной Греции существовало второе правительство, называвшееся также сенатом и возглавлявшееся фанариотом А. Маврокордатосом. Третье правительство — ареопаг — существовало в Восточной Греции и официально возглавлялось фонариотом Т. Негрисом. Несмотря на серьезные взаимные распри и противодействие отдельных лидеров, стремившихся к концентрации власти на всей освобожденной территории Греции в своих руках, Д. Ипсиланти смог убедить представителей трех правительств в необходимости создания единого представительного властного органа. В декабре 1821 г. в Аргосе было созвано Национальное собрание, которое позже переместилось в местечко Пиаду, поблизости от Эпидавра. В соответствии с его решением была составлена временная конституция — «Эпидаврский органический статут», — авторами которой являлись А. Маврокордатос, Т. Негрис и итальянский филэллин В. Галлина. Этот документ был принят 13 января 1822 г. и стал первой конституцией Греции. Дух и принципы статута были во многом созвучны Конституции 1797 г., составленной К. Р. Фереосом, а многие из статей являлись заимствованием из французских Конституций 1793 и 1795 гг. Исполнительная и законодательная власти не были разделены в этой конституции. Однако наиболее важными пунктами «Эпидаврского статута» были те, которые касались провозглашения независимости Греции как государства, и в которых обусловливалось создание республики, во главе которой вставал президент. Однако декларация о равенстве всех перед законом не затрагивала вопроса об избирательном праве. Решение этого вопроса оставлялось на будущее. Не рассматривалась в этом документе и другая проблема — судьба отобранных у турецких переселенцев (фактически колонистов) земель. Этот вопрос имел принципиальное значение для большинства участников восстания, крестьян по своему социальному происхождению.
