Эта тенденция определила идеологическую и культурную программу Украинской Хельсинкской группы — правозащитной организации, возникшей после подписания Хельсинкских соглашений в 1975 году. Хельсинкская декларация обязывала Советский Союз соблюдать международные нормы в сфере прав человека. Группа сформировалась вопреки воле властей осенью 1976 года, вскоре после создания подобной организации в Москве. Хотя ее участники не выдвигали украинскую независимость как свою политическую цель, они выступали за культурное и политическое равенство Украины и России. Для них Москва была не только столицей Советского Союза, но и воплощением России, а борьба против СССР — борьбой против русского господства. В программном документе группы, принятом в феврале 1977 года, четко сказано:
Мы глубоко уважаем культуру, духовность и идеалы русского народа, но почему Москва должна принимать за нас решения на международных форумах (например, в Хельсинки и Белграде) по различным проблемам, обязательствам и тому подобному?! Почему культурные, творческие, научные, сельскохозяйственные и международные проблемы Украины должны определяться и планироваться в столице соседнего (даже союзного) государства?[31]
Русские националисты поняли, что Украина становится проблемой. В романе “Архипелаг ГУЛАГ” — пожалуй, главном произведении эпохи самиздата — Александр Солженицын сожалел о неудачных попытках соединить русских и украинцев, но продолжал надеяться, что они не разлучатся. Он писал: “А суть та, что хотя когда-то, в Киевский период, мы составляли единый народ, но с тех пор его разорвало, и веками шли врозь и вкось наши жизни, привычки, языки…”1 Он обвинял коммунизм, особенно коммунизм 1930-1940-х годов, в разрыве, заставившем украинцев стремиться к независимости от России. Но независимо от различий обоих народов Солженицын, сын русского и украинки, хотел, чтобы оба народа остались вместе:
С Украиной будет чрезвычайно больно. Но надо знать их общий накал сейчас. Раз не уладилось за века — значит, выпало проявить благоразумие нам. Мы обязаны отдать решение им самим — федералистам или сепаратистам, кто у них кого убедит. Не уступить — безумие и жестокость. И чем мягче, чем терпимее, чем разъяснительнее мы будем сейчас, тем больше надежды восстановить единство в будущем. Пусть поживут, попробуют. Они быстро ощутят, что не все проблемы решаются отделением2.
Развитие событий, которое предвидел Солженицын в 1960-х годах, внезапно стало реальностью в конце 1980-х, когда началась горбачевская перестройка. Солженицын смог предсказать будущее, потому что знал настроения украинских политических активистов — с некоторыми из них он общался в ГУЛАГе. К концу 1980-х годов политзаключенные, в том числе члены Украинской Хельсинкской группы, вышли на свободу и могли свободно участвовать в политической деятельности, предлагая свои варианты решения экономических, политических и национальных проблем политически намного более активному народу.
Идеи диссидентов вышли из подполья и стали доминантными во всех республикакх СССР, в первую очередь в России. И пусть первой из союзных республик свой суверенитет — верховенство республиканских законов над законами Союза — провозгласила Эстония, в восточнославянском ядре Союза об этом первой, летом 1990 года, заявила, что удивительно, не Украина и не Белоруссия, а “самая советская” нация СССР — Россия. Как же такое могло произойти?
Ответ следует искать прежде всего в том, что нарушилась насаждавшаяся десятилетиями связка русской идентичности с идентичностью советской. Это призошло, когда элита русской интеллигенции отмежевалась от провалившегося проекта советского коммунизма и отказалась нести ответственность за его деяния в прошлом, настоящем и будущем. Советская экономика слабела, партия утрачивала легитимность, и нерусские народы восстали против Москвы — центра системы, и еще шире — против русских, агентов и управляющих империей, если не ее властителей. Но те не стали брать на себя вину за злодеяния и промахи советской системы. Русские писатели-деревенщики давно считали, что главной жертвой коммунистического режима стали вовсе не нерусские республики Союза, а сама Россия. И теперь, как и все остальные, они могли открыто предъявлять счет режиму и наравне с обвинителями участвовать в состязаниях “кто больше пострадал”.
“Непродуманная коллективизация в 30-е годы нанесла не только крестьянству, но и всему русскому народу сильный урон, — утверждал писатель-деревенщик Василий Белов, выдвинувший свою кандидатуру на пост депутата советского парламента в 1989 году. — По моим сведениям, сейчас русских людей в стране меньше половины”3. В 1989 году этнически русские составляли 145 миллионов из 286 миллионов советских граждан. Их доля в советском населении действительно снижалась: нация стремительно менялась и не могла конкурировать по уровню рождаемости с традиционными исламскими республиками Центральной Азии. Например, в Таджикистане с 1970 по 1989 год население почти удвоилось, достигнув численности 4,2 миллиона человек. Но низкий уровень рождаемости в России был понят не как признак модернизации и итог урбанизации, а как страшное предупреждение — и более того, трагедия русского народа.
Пока в Москве пытались сформулировать ответ на проблемы распадавшейся империи, в регионах началась мобилизация широких масс русских и их русскоязычных союзников. Если столичные представители интеллигенции, скажем, упоминавшийся выше Белов, говорили о суверенной нации в процессе обретения своего облика, то их коллеги в республиках задействовали русских и русскоязычных как агентов, представителей и защитников советской империи. И в этом они полагались не на российских политических лидеров, которые были заняты строительством суверенной России, а на союзное руководство, которое, пытаясь сохранить СССР, мобилизовало русский национализм на периферии.
В 1989 году, провозгласив суверенитет своих республик, прибалты (эстонцы, латыши и литовцы) массово вышли на улицы и выступили против изменений в советской конституции, задуманных Москвой. Эти перемены позволили бы Центру, во-первых, отменять республиканские законы силой общесоюзных, а во-вторых, запретить выход республик из Союза в одностороннем порядке. Отвергнув саму мысль о советском контроле над их республиками самым решительным образом, активисты балтийских национальных движений (национальных фронтов) в августе 1989 года организовали Балтийский путь — цепь из людей, связавшую столицы республик: Таллин, Ригу и Вильнюс. Акцию устроили в 50-ю годовщину пакта Молотова — Риббентропа, который стал предтечей оккупации СССР Прибалтийских государств во Второй мировой войне.
При поддержке местных партийных комитетов, для которых восстание в Прибалтике означало потерю всего, союзное руководство в Москве нанесло ответный удар и задействовало в поддержку Союза этнических русских и русскоязычных. Чувствуя угрозу от возрождения местных языков и культур, они выступали, как правило, на стороне латвийского Интерфронта и эстонского Интернационального движения рабочих. Эти политические организации, поддерживаемые Кремлем, противодействовали национальным (народным) фронтам, созданным представителями титульных наций.
Эстония и Латвия были более уязвимы перед давлением из Центра, чем Литва. Наиболее шатким было положение Латвии: из 2,6 миллиона ее жителей латыши составляли всего 52 % населения, русские — 36 %, украинцы — 4,5 % и белорусы — 3,5 %. В Эстонии русские, украинцы и белорусы — части бывшей имперской русской нации — вместе составляли 35 % населения. Русские и другие восточные славяне, жившие в Прибалтийских республиках, по большей части приехали недавно, чтобы работать на промышленных предприятиях, созданных после войны и управляемых из Москвы. И если народные фронты настаивали на суверенитете и возможной независимости Прибалтийских республик, то интернациональные — совершенно наоборот.
В России первая волна мобилизации началась с частично свободных выборов народных депутатов весной 1989 года и продолжилась на выборах в российский парламент в 1990 году. Как и в диссидентском движении предыдущего десятилетия, здесь проявились два основных идеологических полюса: либерализм и национализм.
Последние были консервативны в экономической и социальной программах, упирали на несправедливости, совершенные по отношению к русскому народу коммунистическим режимом, и в то же время демонстрировали лояльность к коммунизму и солидаризировались с движениями вроде прибалтийского Интерфронта.
Слияние коммунизма и национализма в России обрело институциональное воплощение после создания Коммунистической партии Российской Федерации. Горбачев долгое время препятствовал ее появлению, опасаясь, что существование отдельной российской партии положит конец советскому коммунистическому единству, а значит, и Советскому Союзу как таковому. Еще со времен Ленина Коммунистическая партия СССР де-факто была российской, или по крайней мере в ней доминировали русские. Да, Ленин хотел формального равенства республик, но его вполне устраивало преобладание России в партии. А теперь русские коммунисты требовали своей партии, чтобы быть наравне с коммунистами Украины, Белоруссии и других республик. Они добились своего летом 1990 года — и русские коммунисты-консерваторы, не подозревая этого, пошли против Советского Союза.
Другой аспект мобилизации русских проявился не в противостоянии с нерусскими, а, напротив, в союзе с ними. Лидеры русской либеральной интеллигенции имели общие представления о демократических преобразованиях общества с руководителями народных фронтов и национальных движений в Прибалтике, Украине и ряде других советских республик. Летом 1989 года они объединили усилия, сформировав на Съезде народных депутатов (первом полудемократически избранном советском сверхпарламенте) Межрегиональную депутатскую группу. Ее поддержали в Москве, Ленинграде и других крупных промышленных городах Советского Союза.
Демократически настроенные депутаты выступили против монополии КПСС на власть, а также поддержали этнонациональные требования своих союзников в национальных фронтах республик. Горбачев и Центр, со своей стороны, обрели поддержку у консервативно настроенных депутатов из нерусских республик, особенно из Центральной Азии.
“Демократическая Россия” — детище либеральных депутатов Межрегиональной группы во главе с Борисом Ельциным — участвовала в парламентских выборах в России в марте 1990 года. Она получила 190 мест, или примерно одну пятую от общего числа. Это было намного больше, чем они получили в союзном парламенте, вследствие чего российские либералы сместили акцент своей деятельности с общесоюзного парламента на российский. В мае 1990 года они добились избрания на важнейший пост председателя парламента своего лидера, 58-летнего Бориса Ельцина, бывшего московского партийного руководителя, который разошелся с Горбачевым во взглядах на темпы демократических реформ. Ельцин, карьерный партийный чиновник, бунтовщик по натуре и авторитарный руководитель по призванию, принял программу демократических преобразований общества. Теперь российские реформаторы могли продолжить и углубить демократические и рыночные реформы, используя свою власть в российском парламенте. В июне 1990 года, при поддержке двух третей депутатов, была принята резолюция о суверенитете Российской Федерации, которая официально все еще именовалась Российской Советской Федеративной Социалистической Республикой.
Замысел одинаково привлекал и либералов, и консерваторов. Ельцин сказал депутатам: “Сегодня центр для России — и жестокий эксплуататор, и скупой благодетель, и временщик, не думающий о будущем. С несправедливостью этих отношений необходимо покончить”4. В этих словах Ельцин выразил мнение зарождавшегося русского либерального национализма. Идея “малого” русского народа, созданного на этнической основе, Ельцина не вдохновляла, склонности к идее большого русского народа имперских времен он тоже не испытывал, но его влекла мысль создать политическую нацию из жителей Российской Федерации. Хотя по этническому составу федерация была подавляюще русской (82 %), в нее входило немало автономных республик и регионов, не ставших советскими республиками по демографическим, географическим или историческим причинам. И если не считать бывшей Восточной Пруссии (ныне — Калининградской области в составе России), то Российская Федерация была территориально непрерывной от Ленинграда (которому вскоре предстояло вернуть изначальное название — Санкт-Петербург) на Балтийском море до Владивостока на Тихом океане. Она лучше подходила для формирования современного народа-нации, чем рушащийся СССР.
В июне 1991 года Ельцин выиграл выборы на недавно учрежденный пост президента Российской Федерации, победив кандидатов, которых поддерживал президент СССР Михаил Горбачев, некогда покровитель Ельцина, а позже — его заклятый враг. В отличие от Горбачева, которого назначил советский парламент, за Ельцина проголосовали граждане России, и он, вступая в должность, принес присягу гражданам России и обещал защищать интересы республики и ее народов.
Ельцин и его сторонники-либералы рассматривали Российскую Федерацию как локомотив политической и экономической реформации всего Союза. Националисты, отдавшие голос за Ельцина, напротив, расценивали российские институты как инструмент, позволяющий усилить русскую идентичность, поддержать русскую культуру и сократить финансовую поддержку союзных республик, из-за которых, по их мнению, экономика России лишалась последних сил. Но никто не выступал за роспуск Советского Союза.
Летом 1991 года, объединившись с другими республиканскими лидерами, Ельцин вынудил Горбачева, для которого настали тяжелые времена, согласиться на реформу СССР, которая пошла бы на пользу России и другим богатым республикам. Новая договоренность, достигнутая в июле 1991 года на встрече Горбачева, Ельцина и Нурсултана Назарбаева, главы Казахстана, отдавала первенство в экономической и политической областях республиканским лидерам — и прежде всего главе России.
Соглашение должно было быть ратифицировано 20 августа 1991 года. Но накануне ряд соратников Горбачева, в том числе верхушка КГБ, министерства внутренних дел и армии, знавших, что потеряют свои посты в кабинетных перестановках, устроили государственный переворот, желая сохранить СССР в прежнем виде. Горбачев, отказавшийся к ним присоединиться, оказался заперт в своей резиденции в Крыму. Ельцина и его советников, отдыхавших в правительственном комплексе под Москвой после поездки в Казахстан, застали врасплох. Те решили дать отпор и искать поддержки у москвичей.
Наина Ельцина пыталась убедить мужа отказаться от этой идеи: “Слушай, там танки, что толку от того, что вы едете? Танки вас не пропустят”5. Но Ельцин не уступил. “Надо было что-то сказать, — вспоминал он позже, — и я сказал: «У нас российский флажок на машине. С ним не остановят»”6. Ельцин доехал до Москвы, до Дома Советов (Белого дома), служившего зданием российского парламента. Конечно, вряд ли флаг помешал бы сотрудникам КГБ: им просто никто не приказал арестовать Ельцина. А вот для сторонников Ельцина флаг был важным символом.
