Деревня открылась сразу вся. И транспорант этот над въездом тоже, как триумфальная арка. Размеренно крутя педали, оба спасателя не торопясь въехали в деревню. Середа величественно остановился сразу за транспорантом, огляделся. Лёха тоже, судорожно вспоминая многочисленные сериалы с гламурными гитлеровцами, приосанился, глянул вокруг орлом. Немножко ужаснулся тому, что деревня такая здоровенная оказалась, потом почувствовал под рукой гладкую деревяшку тяжелого приклада. Не торопясь, чтобы не получилось что нелепым, повесил винтовку на плечо, так вроде удобнее схватить, если что.
— Эй, юнге, малшик, комм! — громко и картаво каркнул рядом Середа. И прозвучало это очень как-то незнакомо, по-чужому очень. Лёха изумленно глянул на напарника, уловил его злобный взгляд и тут же исправился. Неподалеку стояло несколько мальчишек-подростков, и именно к ним артиллерист обращался. Мальчишки не без робости приблизились.
— Отвечайт! Здесь есть зольдаты дойтше Рейх? На жительствие?
— Не — замотали головами мальчишки. Вопрос, как ни странно, они поняли сразу.
Середа изобразил физиономией неудовольствие, нахмурился. Ребятня как-то незаметно попятилась.
— Альзо, гдье есть тут вам — тут Середа напрягся и выдавил: ссстарьоста? Мит аугенблик тафай-тафай зидесь! Бистро! Сстарьоста!
У Лёхи большая часть сил уходила на то, чтобы держать морду кирпичом и незаметно оглядывать все вокруг. Сразу показалось, что до спасительной опушки, где залег бурят очень и очень далеко.
Пареньки поняли сразу, что от них потребовал грозный немец, и тут же порскнули вдоль по улице, оставив из всей кучки только парочку, не то самых ушлых, не то самых глупых.
Середа тем временем опер велосипед о жердевую изгородь и на несгибающихся ногах горделиво прошествовал к стоящему неподалеку колодцу с журавлем. Там он не спеша достал из кармана блокнотик, карандашик, зачем-то понюхал, наклонившись к срубу, и стал увлеченно что-то записывать.
Селяне не заставили себя ждать — с разных сторон достаточно прытко поспевали две группы — слева пара парней, босых, но с винтовками и мальчишка с ними, справа — благообразный бородатый селянин со свитой — вот на этого Лёха сразу подумал, что этот видать староста. И взволновал он куда меньше, чем двое губошлепов с винтовками, которые выглядели бы вовсе невнушительно, если б не оружие. Впрочем, тут менеджер вовремя вспомнил, что он не хрен с бугра и не фантик какой, а арийский героический воин и винтовки и у самих найдутся, потому, не давая себе испугаться как следует, сдернул карабин с плеча, грозно схватил его обеими руками и рявкнул, неожиданно очень уместное в этой ситуации:
— Хальт!
К его огромной радости босые гопники в кепках, но с винтовками, оторопели и тут же задрали руки вверх. Староста же со свитой наоборот поспешил куда пуще.
— Кто есть тут говрить по-немейтски? Вэр шприхьт ауф дойч? — оторвавшись от записывания чего-то в блокнотик, строго спросил у подоспевшего бородача Середа. И надо сказать, что фраза это прозвучала странно и чуждо, да еще и ударения лукавый артиллерист сделал не там, где положено, отчего и Лёха не вполне и не сразу вопрос понял.
— Не вем, пан, не зрозумив, не розумiй по-нiмецьки — заторопился бородач, весьма опасливо поглядывая на ощетинившегося Лёху.
— Зер шлехьт! — укризненно заявил ему Середа.
Староста изобразил всем телом крайнюю степень виноватости. Ему только хвоста не хватало, такого же пышного, как борода, он бы его сразу поджал для полноты картины.
— Это есть отшень плёхо — наставительно продолжил ряженый арбайтсфюрер воспитательную работу.
Староста изобразил еще большую виноватость, хотя вроде уж дальше было и некуда.
— Вэр бист ду? Кто есть ты тут? — ткнул пальцем в виноватого старосту Середа. Получилось это у него величественно.
— Староста я, Олександр Гогун — часто и низко закланялся бородатый.
— Ах, зо! Это есть кто? Документе фюр ваффен? Папиер? Бьентофк — докумиент? — палец указал на пару гопников с винтовками.
— А, документи на зброю? — расцвел от догадки староста и кивнул одному пареньку из своей свиты:
— Миттю принеси папери пану официеру!
Тот только пятками засверкал. Середа не стал тратить время на разглядывание аборигенов, а снова стал что-то черкать в блокнотике, что явно не понравилось старосте.
— Вифиель вассер махт дас гут? — словно студента на экзамене спросил строгий арбайтсфюрер местного вождя.
— Вибачте пане, не розумiй по-нiмецьки — с полным раскаянием заявил нерадивый староста. Манипуляции у колодца с блокнотиком и главное — записью чего-то грозного непонятным этим типом, щедро украшенным свастиками явно настраивали старосту на самое худшее. На его счастье подоспел малец с бумажками, которые тут же забрал Середа.
— Полицай баталльион... Аблёзунг фон цеен меньшен траген... Зельбстфертайдигунг ваффе... Ди ист рихьтихь! Гут! Сильи самоопоронны... Десьять полицай! Гут! — и тут Середа махнул гопникам с винтовками рукой, дескать, ладно, опустите грабки. Мрачно поглядевший на это Лёха смекнул, что пока можно винтовку закинуть на плечо. Гопники в кепках подошли поближе и таращились на попугайного Середу, оставив Лёху без внимания, таких, наверное, уже видали.
— Панове, будьте ласкавi поїсти! — ласково сказал староста, поедая глазами преданно черт знает откуда явившееся суровое начальство.
— Вие? — холодно спросил Середа.
— Кушать, исть просимо — напряженно подыскивая слова, понятные этому чужаку сказал староста, делая нелепые жесты, которые при некотором воображении можно было бы представить как нарезание чего-то и потребление некоей похлебки ложкой.
— Кушайт? Шпек, яйки, боржч? — наконец понял недогадливый Середа. Лёха, находясь в некоем взвинченном, лихорадочном состоянии с колоссальным трудом подавил в себе желание ляпнуть что-то типа 'Я-я, фольксваген!'. Твердо помня, что ржать нельзя, он отчаянной судорогой подавил ухмылку и от этого еще свирепее вытаращился на селян. Ближайший к нему гопник с винтовкой даже попятился опасливо.
Староста так истово и радостно закивал башкой, что поневоле напомнил Лёхе рок-металлистов, только те трясли длинноволосыми гривами, а у старосты голова была плешивой, свою меховую шапку он почтительно снял на подходе к гостям.
— Не есть время! Сначаль делайт дело! Неметский орднунг — делайт дело бистро и неотлажательно! Дойче зольдатен унд официерен не пить на служб! Альзо, ви есть сстраоста это деревнь?
— Я — закивал Гогун.
— Эрстенс. На мой человек нападайт местний бандит. Я имейт информаций, этот бандит из ваш деревнь. Ви есть соббщайт — кто это бандит. Ми есть наказайт экзекуцион махен. Бандит дольжен повисайт на верьеовка. Не выполняйт мой бефель — я давайт рапорт оберкоммандо и ваш деревнь фернихтен зайн. Уничтожайт. Населений гейт ин дие лагер, имустчиество реквизиерен. Ви есть меня понимайт?
Староста обомлел. Высыпанные мелким горохом слова немецкого офицера вызвали у него легкую оторопь. Он аж на шаг отступил.
— Пан офiцер, у нашому селi бандитiв немає, ми всiєю душею за Рейх i за батьку Хiтлер! Це вам все набрехали, либонь миколаївськi набрехали! Зараз начальника самооборони запитаю — що вiн скаже! — заторопился он. Посланный старостой пацан тут же засверкал пятками, рванув куда-то за каким-то дядькой Олександром.
Середа стоял молча, смотрел крайне неприятным взглядом и от него буквально несло холодной, злой и самое пугающее старосту — неотвратимой силой. Гогун отлично знал таких упертых, да и порядки ему были известны — такие государственные люди просто напишут одну-единственную бумажку — и все — как под паровоз на железке попадаешь. И просить бесполезно и подкупать. И, в общем, этому офицеру вполне вероятно наплевать на пострадавшего своего подчиненного — но орднунг есть орднунг. И самое главное — сам Гогун безоговорочно и со всеми потрохами, с радостью, взялся служить новой власти — хотя бы потому, что не любил москалей. Почему не любил — и сам сказать не мог. Возможно, потому, что был холуем до глубины души и ему было нужно, чтоб над ним был Господин, которому он мог бы истово служить. Служа им и самому можно стать господином, ну не так чтоб Господином, но господинчиком — вполне можно. А нынешние москали как-то не выглядели господами. Товарищем же им Гогун быть не хотел.
— Где есть нашальник самооборон? — поторопил немец-Середа.
— Та он уже йде! Давай швидше, пане офiцер чекає! — радостно-нетерепливо позвал староста подходящего усатого мужика — этот был в отличных сапогах, полувоенной форме, лобастый и винтовка на его плече выглядела не деревянной игрушкой, как ее неумело таскали босоногие гопники, а привычным оружием и символом власти. Видно было, что мужик крепкий, себе на уме, явно с военной подготовкой. Впрочем, арбайтсфюрер на него глянул недовольно, видимо досадуя на задержку.
— Альзо? — поднял бровь Середа, глядя на старосту все тем же гадким взглядом.
— У чому справа? — деловито спросил подошедший мужик, попеременно глядя то на немца, то на старосту.
— Так ось бандит якийсь на їхнього напав, а хтось сказав, що ми бандита ховаємо — начал вводить его в курс дела глава сел.
— Хто-хто ... Нiколавскiе звичайно, сволочi. Вони на таке мастаки — безапелляционно прервал речь гражданского вождя начальник вооруженных сил села. Видно было, что вооруженный вождь к старосте относится в лучшем случае снисходительно.
— Так что есть вам сказать для я? — поторопил их арбайтсфюрер.
— Зараз, зараз! Каже, якщо не видамо — поселення спалять, людей у табiр, а добро розберуть! — обрисовал обстановку в красках глава села.
— Це вони можуть — не стал спорить вооруженный. Лёху поразило, что взрослый, опытный мужик ни на секунду не усомнился в том, что да, любой пришлый фриц может разорить поселок на счет раз. Но мужик выглядел спокойным, прикидывал что-то про себя. Впрочем, винтовку он даже не шевельнул, видимо решал проблему, не видя надобности в крайних мерах. Староста тоже морщил лоб.
— А може це той москалик, що вчора за картоха прийшов? — спросил вооруженный.
— Вiн живий? — словно бы удивился староста.
— Ну да.
— Давай його сюди швидко — обрадованно приказал глава села.
— Пан офiцер, наше безпосереднє начальство — в районнiй полiцейської управi. Ми всiх затриманих туди повиннi вiдправляти — начал пояснять начальник самообороны.
— Вие? Что ти есть говорийт? Я не пониамайт!
— Мы пленных красноармейцев, жидов, коммунистов по инструкции обязаны брать и отправлять в районную полицию. Там следователь и тюрьма. Инструкция такая, орднунг — совершенно неожиданно на чистом русском языке стал размеренно пояснять усатый.
— Вы аррестовайт бандит? — обрадовался Середа.
Пара местных вождей переглянулась, потом после заминки староста закивал.
— Экселленц! Это есть карашо. Орднунг — карашо. Я писайт расписалка! Ви показаййт в полицайамт! Ви получайт наград за служба Рейх! Ми вешайт бандит! Орднунг и тихо на территориен. Гут! Карашо! Альзо, вайтер. Ви есть сообщайт мне скокое у деревнь здессь есть колодезен. Дизер колодьезен — ейн? — Как есть много воды давайт этот бруннен? Нихьт ферштеен? Альзо, как есть этот кольодьёзь? Вода, понимайт?
— А, дає воду, дає! — понял староста, но вопрос этот его озадачил и, пожалуй, опять же напугал.
Середа деловито зачеркал в блокнотике, видно было, что из-за раненой руки получается не очень, приходилось класть блокнот на предплечье и черкать почти на весу. Местные переглянулись.
— Альзо, во ист бандит? И сколькое у вас колодьези тут есть? — строго глянул артиллерист на собеседников.
— Колодцев два — этот и на соседней улице.
— Ще ж є! — удивленно глянул на него староста.
— За мовою стеж! — равнодушно, но веско и при том предостерегающе, сказал ему усатый. Лёхе он не нравился чем дальше, тем больше, если староста скорее был лисой, этот сукин сын с винтовкой был больше похож на медведя, а про медведей слыхал Лёха, что они, сука, коварные. Потому Лёха не перестал потеть от волнения и держался настороже, готовясь в любой момент открыть стрельбу.
— Петро, збiгай скажи щоб Стецько цього привiв москаля, що вчора попався — между тем распорядился усатый начальнык самообороны.
— Кiнь який привiв? — простодушно и уважительно глядя на немца и велосипеды спросил босоногий пацан.
— Трепло кукурудзяна! Так, того! — рассердился усатый и пацан рванул, сверкая пятками.
— Казайт мне цвайте колодезь! — велел Середа старосте. Тронулись было вчетвером, но артиллерист жестом остановил обоих сопровождающих с винтовками и староста ушел с ним один.
— Пан фельдфебель, вы говорите по-русски? Чи говорите ви по-українськи? Любите ли сало? Хотите ли присесть, сейчас табурет прикажу принести — начал спрашивать со всевозможным почтением усатый у стоящего столбом Лёхи.
— Найн — буркнул потомок и всем видом дал понять, что не понял ничего из всей этой болтовни, стараясь смотреть все так же настороженно и недоверчиво. И еще более напрягся, когда после нескольких минут ожидания из проулка слева под конвоем аж двоих парней с винтовками наперевес, вышел драный и босой Семенов. Смотрел боец одним глазом, потому как второй заплыл под роскошным синяком, пухлым, на поллица, сине-багрово-фиолетовым. И пилотка, сидевшая раньше всегда на его макушке и ставшая уже похожей на тюбетейку тоже куда-то делась. Он мазнул глазом по Лёхе и отвел взгляд в сторону, на бурьян у ограды из жердей. И когда его остановили, так и смотрел себе под ноги.
— Ось старший, як ти наказав — отрапортовал тот из конвоя, что был постарше.
Эта парочка тоже категорически не понравилась менеджеру. Опять же и обуты они были и одеты справно в странную смесь разных военных форм и смотрели нехорошо, цепко, как опытные служебные псы. И особенно разозлило, что винтовки они держали привычно, ухватисто, а вот про себя Лёха такого не сказал бы.
— Цей по-людськи не розумiє, (усатый невзначай показал глазами на Лёху), а той — трохи говорить по-москальськi. Тому не мели даремно — предупредил начальник своих подчиненных.
— Даремно москаля вiддаємо, ще й кобилу вимагатимуть повернути. Москаль на допитi розповiсть — заметил хмуро один из полицаев.
— Нiхто його допитувати НЕ БУДЕ. Його повiсять завтра, не встигне. Вiн когось з нiмцiв образив, розсердилися. А вони один за одного горою. Бо камарады! — усмехнулся старшой.
Лёха тут же встрепенулся, показав, что услышал знакомое слово. И стал потеть еще сильнее.
— Бач, ожив. Слово знайоме почув. Вiн взагалi хто? — усмехаясь одими глазами, совершенно невинным тоном спросил один из конвоиров.
— Пес його знає. При офiцера цьому ошатному. Чи то денщик, чи то охорона — с невиданным почтением в голосе пояснил старший. Будь Лёха кошкой, что слов не понимает, а ориентируется на интонации, то обрадовался бы доброму слову. Он и обрадовался, плечи распрямил, приосанился.
— А видно, що тиловий щур. Мундир сидить як на коровi сiдло — с еще большим уважением сказал конвоир.
— Так, у тих, що на танках проїжджали вид був бравий — согласился и второй конвойный полицай. Менеджер поднапрягся и вообще стал походить на бронзовый памятник. Полицаи таки сдержали фасон, не прыснули. Не заржали. Выдержка у них была, определенно. Стояли с постными мордами, почтительно, на дистанции.
