— Он твой любовник! — в его устах это прозвучало обвинением в убийстве всех священников и Папы Римского.
— И что с того? Ты же сам этого хотел. Ты сам толкал меня постоянно к Филиппу. Ты с самого начала предоставил меня в его полное распоряжение, так какого результата ты ожидал? В конце концов, я могу назвать, не задумываясь особо, двадцать имён твоих любовниц. Прикажешь мне тоже их всех на дуэль вызывать?
— Вы оба повели себя вызывающе! Я ничего подобного от Филиппа не ожидал. Надо же было столько лет и с таким успехом изображать воплощение невинности и благородства! Впрочем, он всегда любил утешать бедненьких-разнесчастненьких. Видимо, ты была так расстроена моим отъездом, возможно, даже заболела от тревоги за меня, что благородный де Лорж решил исцелить твой недуг своей пылкой и чистой любовью!
— Не смей, слышишь? Никогда не смей говорить о Филиппе в подобном тоне! — отчётливо проговорила Регина, не скрывая холодного бешенства, — Что ты знаешь о нём, о нас!
То, что сейчас делал с ней Луи, было в стократ больнее и несправедливее того, как обошёлся с ней король. Генрих был пьян, он ненавидел её и хотел унизить, растоптать, чтобы она никогда не становилась на его пути. Но чего добивался сейчас Луи? Тот, кто волею судьбы был поставлен над нею, чтобы опекать и оберегать её жизнь и её честь, и кого её непокорное сердце выбрало своим богом, сейчас топтал то единственное, что оставалось светлым и добрым в её жизни.
Он оттолкнул её, когда она так просила его о прощении. Он ни строчки не написал ей из Фландрии, когда она почти умирала от страха за него. Его не оказалось рядом в самый горький и страшный миг её жизни. Он не отомстил за её растоптанное девичество и не приехал, когда она в бреду звала не мать, не ангелов небесных, а только его одного. Но всё это она простила мгновенно и с лёгкой душой, едва лишь увидела в дверях его силуэт. Она бы простила ему все те слова, которые срывались сейчас с его губ отравленными стрелами.
Но только не Филиппа. Только не того, кто всегда, с первой минуты их встречи до сегодняшнего дня, был рядом с ней и в горе и в радости. Не того, чья любовь и нежность спасли её, вынесли, бережно и ласково, с самого дня адской бездны. За Филиппа она готова была перегрызть горло кому угодно. Да, жила она только для Луи. Но за Филиппа она готова была умирать хоть тысячу раз в день.
— Зачем ты вообще приехал? Ужели в Европе закончились все войны? Или в Париже не осталось красивых девок, что ты ни с того ни с сего вспомнил о своих братских обязанностях? — ядовито плевалась она словами.
— Не беспокойся, я всегда успею вернуться на войну. А может даже, и геройски там погибнуть во цвете лет, чтобы ты могла два месяца меня горько оплакивать, а потом счастливо утешиться в постели Филиппа. Что же до парижских девок, то не думай, будто с твоим отъездом там не осталось ни одной красавицы. Зачем я приехал? Затем, что мне до смерти надоело слушать придворные сплетни о твоём скоропалительном отъезде к графу де Лоржу. Мне надоело каждый день драться с кем-нибудь на дуэли, отстаивая доброе имя Клермонов. Я не верил сплетням и слухам. Пока своими глазами не увидел, как вы с Филиппом проводите время.
— Ты узнал только то, что хотел узнать, — очень тихо сказала Регина, как-то сразу устав от этой бесплодной и жестокой ссоры, — Если бы ты действительно видел своими глазами всё, ты бы сейчас говорил совершенно другие слова. И на дуэли бы вызывал не кого-нибудь, а...
Она замолкла на полуслове и было в её голосе что-то такое, отчего у Бюсси по коже побежали неприятные мурашки. Больше за все дни, что они провели в дороге, она не обмолвилась ни словом, ясно давая понять, что ей больше не о чем разговаривать с братом.
Бюсси прекрасно понимал, что чем-то очень сильно задел её, в чём-то непоправимо разочаровал, но продолжал прятаться за своей злой ревностью, как за щитом.
Поздно вечером, в сгущающихся городских сумерках они въехали на улицу Гренель. Дом встретил их тёмными окнами и тишиной, только на кухне горели свечи и плясали отблески очага. Регина вышла из кареты, шумно выдохнула и решительным шагом направилась в дом.
Не прошло и десяти минут после того, как за ней захлопнулась дверь, и в окнах засияли огни, замельтешили тени снующих туда-сюда слуг. По дому разносился рассерженный требовательный голос хозяйки, всех поднявший на ноги. Горничные, кухарки, поварята и прочие сбились с ног, спеша выполнить приказы разгневанной Регины, справедливо полагавшей, что в её отсутствие в доме царили лень и безалаберность. Луи сумрачной молчаливой тенью прошёл через весь дом и демонстративно закрылся в своём кабинете. Окровавленные, изрезанные руки сестры на тонком лезвии шпаги стояли у него перед глазами.
На следующий день Регина, наведя порядок в доме, отправилась к герцогине Монпасье, чтобы узнать обстановку в Лувре. Обиду на подругу клином выбила злость на Луи. Она шла по улице Де Шом в полной уверенности в том, что вполне сможет сама за себя постоять. Она сама за себя отомстит и покарает насильников. Она сама будет вершить правосудие и никому мало не покажется.
Порог особняка Гизов она перешагнула с каменным выражением лица и радость выбежавшей навстречу герцогини разбилась об этот камень на мелкие осколки.
— Регина? — вымолвила ошеломлённая Катрин.
— Она самая. Не узнаёте, ваша светлость? Что читаем? — она посмотрела на книгу, которую подруга сжимала в руке.
— Мне недавно привезли из Италии, — Екатерина-Мария была совершенно сбита с толку равнодушным видом Регины. — Новинка. Поэма "Освобождённый Иерусалим" Тассо. Чудесная вещь...
— Ах да, кажется, я о нем слышала. Говорят, он гениален, правда, страдает приступами умопомешательства. А ты, как и все остальные, уже не думала увидеть меня в Париже? Так вот что я вам скажу: рано обрадовались. Моей наглости с лихвой хватит и на появление в Лувре. И я даже не подумаю опускать глаза при встрече с королём. Мне нечего стыдиться и нечего бояться, ведь это не я совершила преступление и это не я предала подругу.
Герцогиня отшатнулась, как если бы Регина её ударила:
— Я не предавала тебя! Что ты говоришь?!
— Но ты и ничего не сделала для того, чтобы за меня вступиться.
И тогда Катрин улыбнулась и эта её улыбка, открытая и лёгкая, сказала графине больше, чем любые слова и клятвы.
— Ты меня, видно, плохо знаешь, если так подумала обо мне. Это мы-то, Гизы, по-твоему ничего не сделали?! Идём же!
— Куда?
— К Мадлене. Там нас никто не выследит и никто ничего не сможет подслушать.
Настороженно поглядывая на подругу, Регина пошла следом за ней.
Всю дорогу до ремесленного квартала герцогиня хранила загадочное молчание, лишь изредка бросая на хмурую Регину хитрый взгляд.
Войдя в мастерскую Мадлены, подруги, для отвода глаз, поболтали с хозяйкой, примерили по паре туфель и, подмигнув ей, поднялись на второй этаж и заперлись в спальне. Беготня подмастерьев, стук молотков и грозные окрики Мадлены были лучшей маскировкой для их беседы.
Герцогиня, как всегда, взяла с места в карьер:
— Ну и как ты себе представляешь месть Генриху Валуа? Публично отхлещешь его по щекам? Кастрируешь его? Что?
Регина посмотрела ей прямо в глаза:
— А у тебя есть план?
— У меня всегда есть план. Чем, по-твоему, я занималась всё это время? Только и делала, что читала Тассо? Кстати, вещица забавная. Роскошное издание, не говоря уже о языке автора, сюжете. Я в восторге. Тебе обязательно надо полистать. Заодно подучишь свой итальянский, он у тебя жутко хромает.
— Ладно, почитаю. Не томи и не переводи разговор, Катрин! Какой план? — Регина нетерпеливо топнула ногой.
— Я всё просчитала. План просто безупречен, но без твоего участия он невыполним.
— Я согласна, — без колебаний ответила графиня.
Герцогиня с видом суровым и таинственным села на кровать и королевским жестом указала подруге на стул у окна. Та, пожав плечами, повиновалась.
— Мы инсценируем покушение на папу, — нарочито небрежно обронила Екатерина-Мария.
Регина, как ужаленная, взвилась со стула:
— На кого?!
— На папу, — терпеливо повторила герцогиня.
— Покушение на папу?
— Инсценировку покушения.
Регина упала назад на стул.
— Ты же понимаешь не хуже меня, что уничтожить Валуа может только Церковь. Мы с тобой можем, в крайнем случае, только отравить Генриха. Но, согласись, это слишком мало для него. У нас есть возможность стереть с лица землю всю династию Валуа. Лишить их трона. Объявить персонами non grata.
Регина наклонилась вперёд, вся превратившись вслух. Ей уже не хотелось устраивать сцену подруге и обвинять её в бездействии. То, что предлагала ей сейчас Катрин, выходило за рамки разумного и отдавало дьявольщиной. Именно то, что и было нужно оскорблённой графине.
— Мы организуем покушение на папу руками фанатика-иезуита, — продолжала Екатерина-Мария и Регина читала в её многозначительных паузах неназванные имена, — и вовремя через кардинала Лотарингского предупредим его об опасности. Убийцу схватят и под пытками он выложит организаторов преступления: короля Франции, его мать и Рене де Бирага. И кого-нибудь из кардиналов, брат сам скажет, кого именно. Якобы король Франции вспомнил времена авиньонского папства и опять решил посадить во главе церкви своего ручного папу. Католическая Лига при поддержке Рима потребует отлучения Генриха от церкви. Представляешь, что начнётся во Франции? Страна ведёт войну с гугенотами, а король отлучён от католической церкви, проклят. Кто пойдёт за таким королём? Тут очень кстати гугеноты выиграют парочку-другую сражений и вину за это возложат на отступившегося от церкви короля. Вдруг очень кстати найдутся несколько интересных писем, подтверждающих право Гизов на корону и истинное положение Валуа на генеалогическом дереве Капетингов. Будет грандиозный скандал! Ну а если нас ещё и поддержит Испания (а она поддержит, даже не сомневайся)... Европа встанет с ног на голову, а когда вернётся в нормальное положение, во Франции уже будет новый король. Не говоря уже о том, на какую высоту взлетит кардинал Лотарингский. В наших с тобой нежных ручках будет Франция и вся католическая церковь.
У Регины захватило дух от таких перспектив. Это была воистину дьявольская месть! Беспощадная и великолепная!
Екатерина-Мария тем временем продолжала развивать подробности своей изощрённой интриги:
— Но без тебя всё сорвётся. Во-первых, ты одна можешь предоставить фанатика-монаха.
— ???
— Этьен Виара. Твой духовник. Фанатик в чистом виде. К тому же, он иезуит, следовательно, он может очень близко подобраться к папе. При правильной обработке из юнца можно получить идеальное орудие убийства.
— Но я-то здесь при чём? — Регина не улавливала связи между собой и юным иезуитом, — по-моему, кардинал Лотарингский имеет на него гораздо более мощное влияние.
— Это ты так думаешь. Я вот, к примеру, ещё не разобралась, кто там на кого и как влияет. Но одно я знаю точно: Этьен сделает всё, что ты прикажешь. Или попросишь.
— Почему?
— Потому что ты гораздо ближе всем окружающим тебя мужчинам, чем Господь Бог со всеми святыми и ангелами. Прости Господи мою душу! И сделать из молодого монаха послушную игрушку в своих руках для тебя проще простого.
— Ты хочешь, чтобы я его соблазнила? — к своему удивлению, Регина не чувствовала ни малейших признаков возмущения, только азарт и любопытство.
— Не обязательно. Достаточно влюбить его в себя, завлечь в свои сети и наобещать небо в алмазах и золотые горы. Заставить его поверить в то, что он любим. Готова побиться об заклад, что он не однажды бывал в постелях некоторых наших с тобой общих знакомых, отличающихся особым благочестием. Так что любовными утехами ты его не удивишь. Тебя он должен полюбить и возжелать сильнее спасения собственной души. Но это ещё не всё. Это дельце мы с тобой должны провернуть, не привлекая ни чьего внимания. Никто не должен заинтересоваться твоей слабостью к иезуиту и для этого нам нужен какой-то отвлекающий маневр.
— Пари! — графиня уже вовсю включилась в игру.
— Пари?
— Мы с тобой заключим пари, при свидетелях, разумеется, согласно которому я должна буду соблазнить своего духовника.
— Допустим, ты проиграешь мне в карты...
— ...и, как проигравшей, мне придётся выполнить твою самую дикую затею.
— Ну, с этим более-менее понятно. Но это ещё полдела. Твоё появление в Лувре ни в коем случае не должно вызвать подозрений. Старая карга и её ублюдок должны убедиться, что ты не замышляешь государственного переворота.
— Их не проведёшь. Генрих знает, что так просто я этого не оставлю. Он всё равно будет ждать от меня пакости.
— И замечательно! Значит, нужен ещё один отвлекающий маневр. Любая мелкая интрижка. Обидная, но не смертельная отместка.
Герцогиня на минуту задумалась, но глаза графини уже сверкнули бесовским лукавством:
— А герцог Жуайез сейчас в Париже?
— Возвращается через три дня, — недоуменно пожала плечами Катрин, но, пристально вглядевшись в сияющее лицо подруги, расхохоталась, — Я поняла! Ты гениальна! Отбить любовника у короля! До этого бы не додумалась даже Марго! А самое главное, что это под силу только тебе! Но тебе опасно сейчас появляться в Лувре. Нужно прикрытие. Я надеюсь, ты вернулась вместе с Филиппом?
На прекрасное лицо графини набежала туча:
— Нет. Филипп остался у себя в замке. Меня привёз Луи и, судя по всему, де Лорж ещё не скоро появится в Париже. У них с Луи война.
— Есть жертвы?
Вместо ответа Регина показала перевязанные пальцы, до этого тщательно скрываемые перчатками.
— Но, знаешь, Катрин, даже если бы Филипп был здесь, я бы ни за что не стала его использовать. Ни при каких обстоятельствах. Я скорее откажусь от своей мести, чем стану причиной его бед.
— О-ля-ля! Ну, то, что у вас произошло в Бордо, ты мне на досуге расскажешь, я надеюсь?
— Нет, — Регина упрямо покачала головой.
— Ладно, я поняла, Филипп у нас неприкосновенен. Что тогда будем делать?
— Твой брат.
Восторженное выражение лица герцогини не нуждалось в словах, но всё же она не сдержала возглас:
— Наконец-то! Дошло до тебя, что герцог Майенн — бесценный камень в твоей копилке разбитых сердец.
— Просто моё появление в качестве его любовницы будет наиболее естественным и вполне предсказуемым и не вызовет особых сплетен. Этого события и так ждёт половина Лувра, не поставившая на де Лоржа.
— Графиня, да вы на глазах становитесь настоящей придворной дамой! Готова поклясться чем угодно, что никогда ещё во Франции не рождались одновременно столь умные, дальновидные, хитрые...
— ...образованные и прекрасные женщины! Ты права, Катрин!
— Кстати, некоторое время его величеству будет не до тебя и даже не до своего фаворита. Скоро у него возникнут проблемы посерьёзнее измены Жуайеза, и уж конечно, никто не обратит внимания на твоего духовника.
— Что ещё у тебя наготове?
— Не у меня. У моих старших братьев. Извини, большего я тебе сказать не могу — Генрих меня прибьёт. Да ты и сама всё скоро узнаешь.
