| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
Три стакана на столе. Три простых граненых стакана. И каждый заполнен строго на треть. Каждый накрыт тонкой пластинкой черного хлеба. Ровно три, по числу друзей, так и не доживших до нынешней даты, ушедших за грань, туда, откуда не возвращаются. Так и не успевших сказать последнее слово. И поднять последний бокал. За тех, кто не с нами.
А сейчас... сейчас за них это сделает он. Их командир. Тот, кто остался.
...Свои шестьдесят грамм Евгений Захарович выпил одним разом, залпом, шумно выдохнув и утерев губы костяшками пальцев. Тепло, разлившееся по телу через пару секунд, слегка приглушило тоску. Во взгляде, но не в душе.
"Черт возьми, как же мне их всё-таки не хватает".
Не хватает, чтобы просто посидеть в тишине, вспоминая былое. Или песню какую спеть. Всем вместе. Или поспорить о чем. А еще жаль, что так и не смогли они прояснить один старый вопрос. Вопрос, который мучил Евгения Захаровича все эти годы. Все семьдесят с лишним лет, прошедшие со дня памятного боя под Сталинградом. Вопрос, не дававший покоя. Простой, но так и оставшийся без ответа.
"Что же всё-таки произошло с нами между падением танка в овраг и выездом из него? Ведь не могли же мы чинить оборванную гусеницу целых пять часов? Или даже шесть? Что-то же должно было случиться. Что-то очень важное, но почему-то забытое, вырванное из памяти, вычеркнутое из жизни. Кем вычеркнутое? И, главное, зачем? Почему?"
Увы, отвечать на этот вопрос теперь было некому. Почти некому...
...Четыре года назад в Нижнем, на похоронах Гриши Синицына, Евгений Захарович еще не успел ощутить щемящую пустоту, навалившуюся на него со смертью последнего фронтового друга. Осознание одиночества пришло позже, уже в Москве, на вокзале. И прямо оттуда он рванул сначала на Даниловское кладбище, потом на Долгопрудненское центральное. На первом покоился Кацнельсон, на втором — Макарыч. Больше часа общался старый танкист с каждым из боевых товарищей, рассказывал им о своем житье-бытье, выслушивал их незримые ответы. И отчего-то казалось, что грусть понемногу уходит, а изрядно потускневшая память неожиданно откликается на тихий призыв. Вновь пробуждая к жизни давно забытые эпизоды, наверное, самые лучшие и самые радостные на долгом веку солдата. Те, в которых друзья опять вместе. Одним боевым экипажем. Молодые, веселые, счастливые. Живые. Увы, всё это только казалось...
А сегодня Евгений Захарович на кладбище не пошел. Хотел, но так и не собрался. Точнее, не смог — устал. Утром вместе с другими собранными со всей Москвы ветеранами он "принимал" парад. Военный парад на Красной площади. Сидя на гостевой трибуне около Мавзолея, со слезами на глазах глядя на чеканящие шаг шеренги, на ползущие по брусчатке грозные боевые машины, на пролетающие над площадью самолеты. И вместе со всей страной гордясь спокойной и уверенной мощью. Силой армии, духом народа. Всех народов великой страны, раскинувшейся на одной шестой части суши. От Бреста до Владивостока. От Кушки до Земли Франца-Иосифа. — -
Отхлебнув чаю из фарфоровой чашки со сколотым краем, Евгений Захарович вновь посмотрел на три стоящих перед ним стакана. Три стакана, оставленные для ушедших друзей. И еще желтый тетрадный листок со стихами, написанными неизвестно кем и неизвестно когда. Воспоминания — единственное светлое пятно, что оставалось у старого солдата в этом несовершенном мире. То, что удерживало, что заставляло жить. Жить и пока еще надеяться.
Поднявшись со стула, бывший танкист подошел было к плите, собираясь снять с конфорки засвистевший чайник, но внезапно замер, остановленный каким-то неясным шумом, точнее, грохотом за стеной.
— Опа! Чего это там у Андрюхи случилось? — удивился Евгений Захарович, выключив газ и взявшись за потертую ручку двухлитровой посудинки с носиком, подаренной ему друзьями пять лет назад, на очередной юбилей.
...Андрей Николаевич Фомин, вот уже лет двадцать являющийся соседом Винарского по лестничной клетке, в целом был мужиком неплохим. Давным-давно переехав в Москву откуда-то с крайнего севера, он долгие годы трудился в одном "закрытом" институте, а затем, в начале двухтысячных, неожиданно подался в строительство. Решив, видимо, сменить сферу деятельности. И довольно быстро поднявшись по карьерной лестнице до должности главного инженера в большом строительном тресте.
К Винарскому Андрей относился неплохо, почти по-приятельски, несмотря на почти полувековую разницу в возрасте. Так же, как и его жена Жанна Викторовна, работающая медсестрой в районной больнице и потому часто помогающая соседу с уколами и прочими медицинскими процедурами, прописываемыми старику местными эскулапами. Пять лет назад они даже с ремонтом Евгению Захаровичу помогли, превратив холостяцкую "конуру" во вполне приличное по нынешним временам жилище. С новыми полами, сантехникой, перекрашенными в светлое стенами и потолком, окнами со стеклопакетом ... в общем, полный набор нехитрых удобств, какими только и можно было "оснастить" однокомнатную квартиру.
Впрочем, старый солдат старался платить соседям той же монетой. Заходя в гости и частенько оставаясь в их доме "сиделкой", нянчась с детьми Фоминых — двойняшками Аней и Виктором. Правда, сейчас малыши уже выросли, школу в прошлом году закончили, поступили в институт. В какой-то мудреный, связанный не то с физикой, не то с техникой — в названии его Евгений Захарович вечно путался, никак не мог запомнить, как ни пытался. Но всё равно — оба, и Анна, и Виктор, регулярно забегали к соседу. Чаю попить, послушать рассказы старика. О войне, о том, что было когда-то, о том, как жили в те далекие годы, о чем думали, о чем мечтали. Конечно, бывший танкист не слишком-то обольщался, понимая, что молодежи не всегда интересно слушать долгие разлагольствования старого пе... э-э, пня. Но, тем не менее, приходили и слушали. Доставляя радость пенсионеру, скрашивая его одиночество. Ставшее особенно невыносимым после смерти Гриши Синицына — последнего фронтового друга...
А сегодня к Фоминым приехала какая-то их пермская родственница. То ли двоюродная племянница Жанны, то ли тетя по материнской линии ее троюродного внука, то ли... короче, в этих родственных связях Евгений Захарович так до конца и не разобрался.
Причем в Москву эта родственница, которую, как выяснилось, звали Еленой, прикатила со своим женихом. "Ага. Прямо как в Тулу со своим самоваром". И потому Андрей уже с утра заскочил к Винарскому и пригласил его на маленькое семейное торжество. По случаю Дня Победы, а заодно и по поводу приезда гостей. Приглашение Евгений Захарович принял, хоть и засомневался сначала: семейный праздник — это ведь не абы что, "чужие" там только мешают. Однако ж любопытство пересилило. Очень хотелось старику посмотреть на эту таинственную племянницу из Перми, про которую он раньше и слыхом не слыхивал. Ну и с женихом ее пообщаться, оценить его со своей колокольни на предмет "подходит он нашей невесте или нафиг-нафиг нам такие родственнички"...
"Оценить" жениха удалось даже раньше, чем думалось. Пока, правда, издали. Час назад вышедший на балкон Винарский заметил Андрея и Жанну, направляющихся к припаркованной во дворе машине. Сопровождаемых каким-то высоким коротко стриженным парнем в темной ветровке.
"Хм, видать, это он и есть. Жених с Урала", — мысленно усмехнулся Евгений Захарович, с интересом разглядывая претендента на руку и сердце соседской племянницы. — "А что, вроде ничего парнишка. Прямо как я в молодости. И выправка такая... хорошая... военная... Впрочем, ладно. Вечером поближе с ним познакомимся. За ужином. Поглядим, что к чему..." — -
Старый солдат ошибся. Познакомиться с парнем он не успел.
Шум за стеной вдруг резко усилился, завершившись на высокой ноте. Отчаянным женским вскриком и очень похожим на выстрел щелчком.
— Как бы беды не вышло? — пробормотал Евгений Захарович, холодея от нехорошего предчувствия. Поставив на плиту закипевший чайник, он осторожно подошел к входной двери и прильнул к глазку. Широкому почти панорамному глазку, купленному по случаю и довольно удачно вписавшемуся в деревянное полотно. В круглом визире "прицела" маячил какой-то мужик, озирающийся по сторонам, одной рукой опирающийся на перила, а другой... В другой руке у субъекта был зажат предмет, очень напоминающий оружие. И не просто оружие, а самый настоящий пистолет. То ли ПМ, то ли нечто на него похожее. Покрутившись немного на лестнице и, видимо, убедившись, что всё спокойно, мужик скользнул обратно в соседскую квартиру, аккуратно прикрыв за собой дверь.
— Хреново, блин, — констатировал Евгений Захарович, отрываясь от глазка, соображая, как поступить. Ведь дело и впрямь принимало довольно опасный оборот. Ухарь с огнестрельным оружием на стреме — это вам не какие-то хулиганистые полудурки, здесь все гораздо серьезнее.
Отойдя от двери, пенсионер почесал затылок, вспомнил про уже как неделю вышедший из строя сотовый, и, тяжко вздохнув, поднял трубку стоящего на тумбочке раритетного аппарата. Проводного, дискового, с литерами ТА на эбонитовом корпусе. Привычного гудка старик не услышал — аппарат был мертв, связь отсутствовала. Напрочь. А вместе с ней отсутствовала и возможность. Возможность набрать "02" и вызвать милицейский наряд. Впрочем, даже если бы и удалось дозвониться в дежурную часть, на скорую помощь надеяться не приходилось. Пока еще парни доберутся до места предполагаемого преступления, пока еще найдут свободный экипаж, не задействованный на праздничных мероприятиях, что идут сейчас по всему городу. Ответить на эти вопросы Евгений Захарович не мог. И не пытался. В данную секунду он отчего-то очень ясно понял, что вновь придется обходиться своими силами. И что надеяться больше не на кого.
Прохромав в комнату, Винарский открыл дверцу старого платяного шкафа и сунул руку на верхнюю полку. Через секунду из-под кипы постельного белья на свет появилась небольшая жестяная коробка. Помедлив мгновение, Евгений Захарович глубоко вдохнул-выдохнул, откинул крышку и... вытащил из своего персонального "сейфа" поблескивающий вороненой сталью ТТ, пистолет, доставшийся ему еще в 42-м. Тот самый, что нашел Гриша Синицын возле сгоревшего хутора в Сталинградской степи и который он передал потом командиру. Рассказ о том, как сержант сумел сохранить неожиданный "подарок" и унести его затем с собой на "гражданку", мог бы занять не одну страницу. Однако сейчас это было не важно. И бывший танкист об этом совершенно не вспоминал. Некогда ему было вспоминать. Он был занят делом. Важным делом.
Магазин с последними четырьмя патронами занял положенное ему место, а нажатый пальцем курок тихо щелкнул, вставая на боевой взвод. Жаль конечно, что нельзя было сегодня обойтись чем-нибудь более простым. Более простым, но менее убойным. Хотя и безотказным. Увы, пенсионер с палочкой или, скажем, пенсионер с кухонным ножом, несмотря на исключительно брутальный вид, наверное, вызвал бы у вооруженных бандитов лишь подозрение в отсутствии ума. В старческом маразме и абсолютной неадекватности текущей реальности. Их, бандитской реальности. Той, где всё решает сила. Сила и наглость.
Впрочем, Евгений Захарович прекрасно осознавал тот факт, что и сам он в глазах закона может теперь стать обычным преступником. Точнее, гражданином, решившим использовать боевое и никем не учтенное оружие в целях... Да, да, в целях самообороны. И эту самооборону превысившим. Пусть даже и для защиты людей. Поскольку дура, как говорится, лекс.
"Ну что ж, придется становиться преступником", — бывший танкист еще раз вздохнул и, сжав в руке пистолет, решительно направился в сторону входной двери. — "Черт с ним. С законом". — -
Осторожно приоткрыв створку соседской двери, Евгений Захарович быстро заглянул в узкую щель между полотном и коробкой. Заглянул и тут же отпрянул, прижимаясь к стене, стараясь не перекрывать проникающий в прихожую тусклый свет лестничного плафона.
Раздающиеся из квартиры голоса развеяли последние сомнения:
— Чип! Чип где, козел!? Чип-ключ!
— Да чо ты с ним чикаешься, Хобот? Паяльником надо!
— Б..., Тарас с нас шкуру сдерет, если мы эту хрень не достанем!
Послышался глухой удар, а затем чей-то хриплый стон. Еще через пару секунд несколько раз судорожно всхлипнула женщина. "Черт!" — нервно выругался Винарский. — "То ли Аня, то ли эта... Лена-племянница... Эх, что творят, что творят сволочи!"
— Да плюнь ты, Щерба, на эту шалаву! Потом ее оприходуешь, а щас лучше этого урода попридержи, пока я ему... а, б..., инструмент в машине остался. Хилый, сбегай! Нет, стой. Сперва тут пошарь, не хрен лишний раз на улицу шастать.
— Сделаем.
Бывший танкист облизнул пересохшие губы и приготовился. Бандитов, судя по голосам, было трое. И один из них сейчас наверняка выйдет в коридор. Один.
"Один — это хорошо".
В коридоре прогрохотали чьи-то шаги, щелкнул настенный выключатель, громко стукнула дверца шкафа в прихожей. Евгению Захаровичу было прекрасно слышно, как невидимый ему пока налетчик сперва шумно засопел, а потом, матерясь сквозь зубы, принялся выдвигать все подряд ящики из мебельной "горки".
"Инструмент, видать, ищет... Баран!" — усмехнулся про себя Винарский. — "Что ж, поможем придурку. Чем можем".
Плавно отворив дверь, старик перешагнул порожек и тихонечко свистнул. Шмонающий шкаф бандит дернулся, повернулся и в изумлении разинул пасть при виде нацеленного на него пистолета. Коротко лязгнул затвор, выплевывая стреляную гильзу. Во лбу пялящегося на сержанта урода появилась аккуратная дырка, словно бы открылся еще один глаз, третий, но уже совершенно не нужный его обладателю. Подстреленный урка качнулся и спустя мгновение завалился на спину, выронив зажатый в кулаке ПМ.
"Минус один", — удовлетворенно хмыкнул Евгений Захарович, делая шаг влево, за шкаф. В седой голове мелькнула предательская мысль: "Теперь точно не отмажусь". Мелькнула и тут же пропала без следа, растворившись в какой-то бесшабашной радости и уверенности в собственной правоте. "Плевать! На том свете грехи сосчитаем!" Старик словно бы скинул с себя шелуху прожитых лет, вновь ощущая себя двадцатилетним сержантом, чувствуя, как учащенно забившееся сердце разгоняет по жилам кровь, наполняя и тело, и мозг счастьем. Счастьем бойца, получившего, наконец, возможность схлестнуться с врагом. Лицом к лицу, в отчаянной рукопашной, без оглядки на глупые правила, дурацкие законы. Те, что связывают человека в "мирной" жизни, лишая его права на сопротивление. Права на подвиг. Ведь не было никогда и никогда не будет мира с подонками. Только война. Беспощадная война на уничтожение. Либо мы, либо они.
— Эй, Хилый. Хилый, ты чего? — встревоженно прозвучало из комнаты. — Щерба, а ну глянь, чего там.
На несколько секунд в квартире воцарилась полная тишина, прерываемая лишь тихими женскими всхлипами, а затем послышался шорох. Скрип половиц и шелест шагов подбирающегося врага. Опять одного.
"Придурки! Кто ж в бой по одному ходит? Навалились бы разом, хрен бы я от них отбился", — криво усмехнулся Винарский, приподнимая ствол, готовясь встретить свинцом следующего налетчика.
| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
| Следующая глава |
