А пока суть да дело, извлекаю из — под одного из аппаратов запотевшую жестяную банку, дырявлю крышку складнем в двух местах и прикладываюсь к ней
— Виноградный попался, высосав половину — довольно бормочу я и ору, — Витька!
У переборки звякает трап, в люке возникает стриженая башка "Годка" и он косолапо рысит к пульту.
— На, освежись, — передаю я ему посудину, и, довольно хрюкнув, Витька снова исчезает внизу.
Ночью лодочная вахта принимала на борт продукты к очередному выходу в море. Через люк первого, как обычно, под надзором интенданта загружали деликатесы: шоколад, вино, икру, воблу, копченую колбасу и соки.
Потом за активную работу и отсутствие фактов умыкания их, мичман выдал всем по банке соку и шоколадке, а мне, как старшему в отсеке, еще одну.
— На, старшина, держи, — сказал он. — Такого напитка ты не пробовал.
Банка действительно была необычной. Серебристого цвета, с плотно пригнанной утопленной внутрь крышкой, без традиционного маслянистого покрытия и этикетки.
— Наверное какое-нибудь питье, — подумал я и сунул все под аппарат.
Мои размышления прервал загоревшийся глазок "каштана" и последовавшая вслед за этим команда, — старшине 2 статьи Королеву и старшему матросу Алешину выйти наверх!
Перебросив гюйс через плечо, я лезу в темную шахту входного люка первого, проворачиваю рукоятку кремальеры, мощные пружины приподнимают тяжелую крышку и я выбираюсь наружу.
В глаза бьет золото встающего из-за сопок солнца, а ноздри щекочет йодистый запах моря.
— Привет румынам! — весело орет с высокой рубки, уже суетящийся там, рядом с вахтенным офицером, рулевой-сигнальщик Серега Алешин.
— Привет, — машу я ему рукой, разворачиваю кумачовое полотнище и начинаю крепить гюйс к флагштоку.
Интересно, почему торпедистов на флоте традиционно зовут "румынами"? Я не раз пытался выяснить это у наших офицеров и мичманов. Никто ни хрена не знает. Даже мой старшина команды Олег Ксенженко — признанный авторитет по истории флота. Хреновое какое-то прозвище и непонятное.
Вот, к примеру, механиков зовут "маслопупами", акустиков "глухарями", секретчиков "шаманами". Тут все просто и ясно. Особенно если ты обладаешь здоровым чувством юмора. А мы "румыны". И придумал же кто-то.
Вооружив флагшток и придерживаю полотнище гюйса, я застываю у него в готовности к подъему и кошусь глазом на рубку. Серега тоже маячит у своего и корчит мне рожи.
А на пирсе, у борта субмарины уже выстроился в две шеренги прибывший с берега экипаж. Черные пилотки, синие "РБ". Вдоль строя, поблескивая позолотой на козырьке фуражки и заложив руки за спину, неспешно прогуливается командир, на глади залива сонно покачиваются чайки. На других пирсах та же картина. Впечатляет.
Потом на одной из плавказарм, в которой располагается штаб флотилии включается метроном, гулко отсчитывающий последние минуты, с последним его стуком над синью залива разносится усиленная мегафоном команда, — "На Флаг и Гюйс смир-рна! Флаг и Гюйс поднять!"
Команда многоголосо репетуется вахтенными офицерами лодок, в мире все замирает и под торжественные звуки Гимна Союза Советских Социалистических республик, монолиты рубок и тупые форштевни подводных крейсеров расцвечиваются трепещущими на ветру сине-белыми и кумачовыми стягами.
— Во-о-ольно! — несется над заливом.
Синие строи распадаются, под сотнями ног звенят стальные трапы и команды исчезают в рубочных дверях.
На Флоте начинается новый день.
Задраив за собой входной люк и спустившись в прохладную тишину отсека, я усаживаюсь в кресло вахтенного и прислушиваюсь к корабельным звукам.
Через несколько минут внизу слышен звон переборочного люка, потом звякает вертикальный трап и на палубе поочередно возникают мои мичмана.
Впереди, чуть сгорбившись, угрюмо топает и сопит здоровенный старшина команды Олег Ксенженко, а за ним с выражением муки на лице, вяло ступает старший спец Саня Порубов. Судя по виду, накануне они где-то крепко "усугубили" и теперь мучаются похмельем.
— Держи краба, — хрипло басит Олег и сует мне волосатую лапу. — Как вахта, все путем?
— Точно так, — киваю я, и уступаю мичману кресло.
Под центнером веса жалобно звенят пружины, и Олег неподвижно застывает.
Саня тоже сует мне вялую ладонь, пробирается ко второму, у командирского пульта и обессилено плюхается в него.
— Слышь, Валер,— через минуту жалобно сипит он. У тебя попить ничего нету?
— Есть, — отвечаю я, какая-то хрень в банке. Интендант на погрузке дал.
— Давай, — мотает чубатой головой Олег. — Трубы горят.
Через минуту он вертит в руках заветную банку и выщелкивает из нее ногтем крышку.
— Дзин-нь, — звонко катится та по пайолам, а старшина команды недоуменно пялится на банку.
Там, под крышкой, золотится фольга.
— Ну давай, отрывай ее, — ноет приковылявший к нам Саня. — Там наверное пиво, импортное, я слышал про такое.
— Пиво говоришь? — оживляется Олег, протыкает фольгу шариковой ручкой и приникает ртом к отверстию.
Через секунду он морщится и, чертыхаясь, утирает рот платком.
— Там какой-то горький порошок, вроде кофе, — шипит сквозь зубы.
— Ну-ка, ну-ка,— отбирает у приятеля емкость Саня и приникает к отверстию бледным носом.
— Точно, пахнет сгущенным кофе, но почему он высох? — смотрит на меня прозрачными глазами Саня.
— Не знаю,— пожимаю я плечами, интендант говорил, что напиток.
— Вот суки! — наливаясь злостью гудит Олег. — Уже и в подплав стали туфту гнать. Выкинь ее на хрен!
— Что за шум, а драки нету! — слышится со стороны кормы, и из люка появляется коренастая фигура нашего "бычка", капитан-лейтенанта Мыльникова.
Как всегда, когда его не вздрючит командир, Сергей Ильич весел и жизнерадостен.
— Да вот, — встав с кресла, демонстрирует ему злосчастную банку Ксенженко. — Какой — то суррогат вместо сгущенного кофе загрузили.
— Суррогат говоришь? — берет Мыльников у мичмана банку и осторожно нюхает содержимое.
Потом его глаза превращаются в щелки и "бычок" заливается смехом.
Ничего не понимая, мы недоуменно переглядываемся, а Саня из-за его спины, крутит пальцем у виска, — чокнулся.
— Эх вы, тундра, — насладившись нашим видом, констатирует Сергей Ильич, усаживается в свое кресло и сообщает, что в банке кофе, но не сгущенный, который, слегка разведя кипятком, на лодках выдают на завтрак, а растворимый. Такой он пил в Египте, где в свое время бывал с дружеским визитом.
— Так, Королев, давай по быстрому в офицерскую кают-компанию, притарань кипятку, — бросает он мне. — Щас попробуем.
Когда через несколько минут я возвращаюсь в отсек с горячим чайником, на крышке пульта стоят четыре мельхиоровых кружки (презент от работяг из Северодвинска), в которые Сергей Ильич извлеченной из сейфа серебряной ложечкой, засыпает коричневый порошок.
— Давай, — кивает он на чайник, и я лью кипяток в кружки.
Он густо темнеет, вспухает венчиками золотистой пены и по отсеку разливается чудный аромат.
Сергей Ильич берет одну из кружек, осторожно прихлебывает и довольно мычит.
— Не иначе бразильский, — выдыхает он. — Чего пялитесь, пейте.
Мы пьем. Кофе крепкий, с легкой горечью и нам нравится.
— В него бы еще сахару, — смахивает со лба выступивший пот Саня.
— Нельзя, — отрицательно вертит головой капитан-лейтенант. Он убивает вкус.
После второй кружки мичмана оживают, и мы дружно хвалим напиток.
— Ну вот, — ухмыляется Сергей Ильич. — А говорили суррогат. И чего вы у меня такие дремучие?
Затем, выяснив откуда, он прячет банку к себе в сейф (а то весь выхлебаете), и выдает нам короткую лекцию о пользе черного кофе.
— Так он что, импортный? — кивает Саня на сейф.
— Скорее всего да, такой технологии в Союзе нету.
Потом начинается, проворот оружия, проверка корпуса на герметичность и нам становится не до разговоров.
Впоследствии выяснилось, что это была одна из первых партий растворимого кофе, выпущенного в Москве по отечественной технологии и поступившая для апробации в подплав.
А через несколько лет, в середине 70-х, он поступил в продажу. И качество, кто помнит, было не в пример нынешнему. Умели тогда делать.
Примечания:
Шхера — укромное место (жарг.)
РБ — спецодежда подводников на атомных подлодках (жарг.)
Репетовать команду — дублировать ее.
Туфта — барахло, брак (жарг.)
"Сила традиции"
В Ленинграде небывало солнечный июнь и белые ночи.
Приехав из столицы, мы с Володей Мазаевым и Васей Нечаем проходим оперативную стажировку в "Большом доме" на Литейном. С девяти утра до восемнадцати вечера занимаемся практикой сыска и перенимаем опыт старших коллег. А после возвращаемся в гостиницу, переоблачаемся в гражданку и, прихватив Вовкин "Зенит", до трех утра знакомимся с достопримечательностями Северной Пальмиры.
После трех лет службы в забытых богом полярных гарнизонах, город Петра кажется нам сказкой, и мы не перестаем им восхищаться.
Уже самым тщательным образом обследованы Эрмитаж, равелины Петропавловки и Петродворец, посещены "Аврора" и Кронштадт, совершены плавучие экскурсии по Неве и пешие по питерским рюмочным.
Сейчас второй час ночи, но светло как днем. С берега веет легкий бриз, нанося запахи деревьев и цветов, бескрайняя, сливающаяся с горизонтом гладь залива призрачно искрится, ощущение нереальности.
Мы расслаблено сидим за столиком кафе морского трамвайчика, который попыхивая дизелями тихо чапает в сторону Кронштадта, пьем холодное до ломоты в зубах "рижское" и любуемся окружающим пейзажем.
В носу, под звуки льющейся их динамика музыки, лихо отплясывает группа питерской молодежи, судя по всему студенты.
У моря, у синего моря,
Где чайки плывут над волною,
Где солнце светит лишь для нас с тобой,
Целый день, поет прибой!
несется над залвом и нам хорошо. Вот так бы плыть и плыть без остановки.
— Да, щелкнув зажигалку и закурив очередную беломорину, мечтательно говорит Василий. — Вот из-за таких минут и стоит жить.
— Ага, — щуря кошачьи глаза на длинноногих девчонок в мини, — поводит широченными плечами Вовка. — Ленинградки красивее москвичек. И трахаются лучше.
— Циник ты, однако, Вова, — обижается Нечай. — Я имею в виду вот все это. И делает театральный жест над головой.
— А, это, — бормочет Мазай. — Согласен. И идет знакомиться с очередной девчонкой.
— Не обращай внимания, Васек, — хлопаю я приятеля по плечу. — Дед же служил на торпедных катерах, а там сам знаешь, скорость, тряска, ну и остались одни инстинкты.
— Это точно, — бурчит Нечай, и мы заказываем еще пива.
Спустя час мы бредем по набережной в сторону Исаакиевского собора. На пустынных проспектах сонно мигают отключенные светофоры, но кругом людно. Мимо пропархивают веселые стайки молодежи, неспешно шествуют пожилые пары, группами проходят иностранные туристы, откуда-то доносится звон гитары и песня Окуджавы.
— Интересно, где мы сегодня будем питаться, — зевает Вовка. — Уже воскресенье, а в гостиничном кафе выходной.
— Ох и любишь ты дед земные утехи, — сокрушенно вздыхает Вася. — Найдем. Лучше впитывай красоту великого города. Тут жили и творили такие люди!
— А я и впитываю, — делает стойку на руках Мазай и, пройдя метров десять вниз головой, снова встает на ноги. — Но жрать все равно хочется.
— Не бузи, Вова, — тут тебе не спортзал, назидательно говорю я, и мы весело смеемся.
Минут через десять мы останавливаемся у памятника Медному всаднику и в очередной раз с интересом его разглядываем.
— Шедевр! — восхищенно цокает языком Нечай. — Растрелли был, гениальный скульптор.
— Интересно, сколько слупил с Екатерины за памятник этот самый гений, -ухмыляется Вовка. — И яйца у коня какие-то подозрительные, без патины.
— Точно,— говорю я, приглядываясь к памятнику. — Вроде как недавно сделанные
Несколько минут мы живо обсуждаем этот вопрос, и решаем, что конские причандалы оторвали местные вандалы, как например, шпагу у Петра I в парке его имени в Кронштадте.
Мы там были и выступавший в качестве экскурсовода наш наставник, старший лейтенант Валера Пшеничный рассказал, что на протяжении последних лет, какие-то злоумышленники регулярно похищали из рук Императора шпагу. Их впоследствии отловили, но, судя, но судя по явно обновленным атрибутам царского коня, не всех.
Решив утром выяснить все у Валеры, который обещал заехать за нами в десять, и был фанатом своего города, мы отправляемся в гостиницу вздремнуть. А шпиль Адмиралтейства уже золотит утренняя заря.
Ровно в десять, когда мы заканчиваем пить пустой чай с сухарями, дверь номера стремительно распахивается и на пороге возникает наставник.
Вместо привычной формы на нем летний щегольский костюм и остроносые штиблеты. Валера благоухает парфумом и как всегда жизнерадостен.
— Так, парни, сейчас двинем на Васильевский и позавтракаем, там кавказцы открыли шикарную чебуречную с марочными портвейнами, я угощаю.
Вскоре мы выходим из такси у небольшого строения, у дверей которого застыл хмурый вышибала и нетерпеливо переминается длинная очередь.
— Во сколько любителей чебуреков, — присвистывает старлей. — Давайте орлы, двигайте за мной.
При виде Пшеничного вышибала изображает улыбку и предупредительно распахивает глухую дверь.
— А чего этих без очереди! — орут из толпы.
— Ша! Поднимает волосатую лапу цербер. У них заказан столик!
Оформленный в современном стиле зал, с сияющей никелем стойкой бара и тихой восточной музыкой заполнен до отказа. Вверху беззвучно вращаются лопасти огромного вентилятора, а снующие между столиками официанты разносят клиентам золотистые, издающий дразнящий запах чебуреки и темные бутылки портвейна.
— Вах! Валерий Петрович, — гортанно восклицает появившийся словно из-под земли полный, восточный человек с янтарными четками в руках и обменивается рукопожатием с наставником. — Рад вас снова видеть. Зашли покушать?
— Да, Алихан, организуй нам пожалуйста все по полной программе.
— Рафаэль! — щелкает толстяк пальцами и рядом возникает официант.
— Обслужи моих друзей, по высшему разряду.
Вскоре мы сидим за одним из столиков, на котором поочередно возникает по порции дымящихся чебуреков, чашки душистого куриного бульона к ним, всевозможная зелень и запотевшие бутылки марочного порвейна.
— Ну, за успешное продолжение вашей стажировки — произносит Валера тост и мы сдвигаем стаканы.
Потом отдаем дань всему, что на столе и восхищенно мычим. Таких чебуреков в Москве нету. Разве что в ресторане "Узбекистан", но он нам не по карману. Превосходен и портвейн, терпкий, маслянистый и с запахом муската.
— А теперь наш, — снова набулькивает Валера стаканы, и они выпиваются за тех, кто в море.
Утолив первый голод, мы откидываемся на высокие спинки стульев, дымим сигаретами и с обожанием взираем на наставника.
Валера по своему уникальная личность. Один из самых молодых оперативников в Особом отделе Ленинградской ВМБ, он уже старший опер обслуживает особо важные объекты на Кировском заводе, морской учебный отряд и "Аврору". Причем не имея специального образования и заочно обучаясь в Ленинградском госуниверситете. По работе у него блестящие результаты и масса благодарностей от начальства. А еще, что немаловажно для нашей профессии везде друзья и знакомые.
