безопасности. Честно-честно. Как будто я нашел ту часть меня, которой мне не хватало всю жизнь и теперь,
когда искать больше нечего, я чувствую, что все получится.
— Ты же сам говорил, что не любишь, когда счастья слишком много?..
— А теперь мне хочется попробовать. Проверить, как много его может быть.
— Значит?..
— Я не уйду, — кивнул он и с нежностью посмотрел на меня, — Я не убью себя. Если... Если все получится.
Мне захотелось поцеловать его, крепко, горячо, до боли. Котенок засмеялся и поцеловал меня сам. Нам
потребовалось много времени чтобы отпустить друг друга.
— Это лучшая весна в моей жизни, — сказал тогда я, — Нет. Не лучшая. Лучшая еще будет впереди.
— Конечно, — уверенно согласился он, — Я тоже так думаю.
Не слишком ли уверено?
— Мы с тобой два самых больших сумасшедших в этой части Галактики. А то и во всей.
— У меня все еще такое чувство, что мы обманываем судьбу, — сказал вдруг Котенок. Его голос изменился,
стал холоднее, — Вот это пугает меня на самом деле сильнее всего, Линус ван-Ворт.
Он ни разу не называл меня полным именем. Ни разу, черт возьми.
В мозгу тут же проклюнулась ледяная, такая же, как его голос, жилка. И запульсировала беспокойно.
— Все эти разговоры про судьбу — пустой вздор, крошка.
— Так не должно было случится, — продолжил он, — У нас не было на это права. Мы оба должны были умереть — ты
когда умер Элейни, я — рядом с этой планетой, когда сгорел мой корабль. И у нас не было права на счастье,
мы вырвали его сами, хотя никто никогда не поверил бы, что герханец и кайхиттен могут быть счастливы вместе.
Судьба не то готовила для нас. Меня ждал тюремный корабль, тебя...
— Сумасшествие. Постепенное выживание из ума на заброшенном маяке.
— Да. А мы, получив свой кусочек счастья, и тот незаслуженный, решили, что мы можем больше. Судьба такого
не любит, Линус.
Ему было шестнадцать лет, этому мальчишке, но когда он говорил про судьбу, я слушал его и не решался перебить.
Не мог.
Но он внезапно сменил тему.
— Что будет потом, Линус?
— Что ты имеешь в виду?
— На Герхане. Ты говорил, что не мог там оставаться. У тебя нет больше друзей. Отец...
— У меня достаточно денег чтобы купить небольшой планетоид в той части Галактики, где еще не слышали про
Империю, — улыбнулся я, — Может, я и не очень богат, но кое на что нам с тобой хватит. Можно купить маленькую
космическую яхту и путешествовать. При том условии, что мы будем держаться подальше от границ, конечно. Кроме
того, после всего этого я формально все еще остаюсь наследником рода ван-Ворт, а это тоже не так уж и мало.
— Тебе придется забыть про свою прошлую жизнь. Все эти ваши придворные балы и приемы...
— Я был бы счастлив, если бы мне пришлось забыть только про них, — смех Линуса ван-Ворта прозвучал странно
в замкнутом пространстве ванного отсека, — Я и так отказался от всего этого, когда решил устроиться здесь.
Это уже не мое, это воспоминания того человека, с которым ты, к счастью, не знаком. Тебе ведь тоже придется
забыть про то, что было у тебя раньше.
— Я уже забыл это. Как только заглянул в твои глаза.
— Ты весьма искустно отпускаешь комплименты, малыш. Надеюсь, это-то ты хоть вычитал не из журналов?
Он укусил меня за нос, но укус тут же превратился в поцелуй.
— Линус... Прочитай мне еще что-нибудь.
— Что?
— Из стихов.
— Я не многое помню наизусть.
— Но что-то ведь помнишь?..
— Давай потом. Сейчас у меня нет настроения цитировать классиков.
— Не надо их. Читай другое.
— Другое... — я задумался. И вдруг, неожиданно для самого себя, стал читать. Без подготовки, не
выбирая, просто коснулся языком неба и вдруг услышал, как зазвенели рожденные этим касанием слова.
За прозрачными узорами стекол
Горький иней — полынь да стужа
Зябнут руки, чернеют ногти
Отогреть бы, да огонь не нужен
Мир холодный так чист и ясен
Вместо оптики — тонкая льдинка
По заснеженным щекам продолжает
Антрацитовый путь свой слезинка
Мне огонь не поможет — спалит
Я отвык от тепла и света
Если в сердце скрипят морозы
Не давайте мне инъекцию лета
Пока не поздно, выйти на солнце...
Руку бледную все тяну к дверце
Да ослаб, безнадежно колотится
Непослушное ледяное сердце
Льда прожилки на глупом сосуде
Сердце бьется, об ребра звеня
До поры. До весны. Дотерплю я.
До поры, когда вспомнишь меня.
Странное ощущение возникло во всем теле. Я с опозданием понял — просто кончился стих и в ванном отсеке опять
повисла привычная и спокойная, как июльская паутина в сентябре, тишина.
— Это твои стихи?
— Да. Я написал их очень давно, когда был лишь чуть-чуть тебя старше. Странно, я сам забыл про них... Теперь
вот чего-то вспомнились. Странно, правда?
— Не-а, — он качнул головой, — Скорее просто ждали выхода. Иногда так бывает — можешь долго-долго тянуть
что-то из себя, вытаскивать, а оно не лезет. А потом — бах... — и все. Вышло как осколок из раны. Всему свое
время, я так думаю. А стихи красивые... холодные...
— Глупость, — нахмурился я, — Сопливые зарисовки на произвольную тему. Таких виршей у каждого гимназиста
можно найти двадцать тетрадей.
— Наверно, ты просто уже не чувствуешь их.
Не чувствую? Малыш, ты даже не знаешь, как я их чувствую. Как сухо стало во рту, когда с губ сорвалась
последняя строка и как остро, как будто в открытую рану опрокинули кислоту, захотелось почувствовать это
до конца — до последней капли, до дна. "Из одного стакана можно пить много раз, — писал когда-то Декмарт, —
Но каждый глоток вина — лишь единожды". В юности, особенно среди учеников Академии, мы часто любили пошутить
на счет этой фразы, настоящий ее смысл открывается тогда, когда начинаешь чувствовать вкус того самого вина.
— Наверно, так. Я писал их мальчишкой. Тогда, знаешь, многое видится по-другому.
— Я тоже так думаю. Но когда ты был мальчишкой, ты, наверно, совсем не был похож на меня.
На губах забродила улыбка — не привычная, а скрипучая, чужая, с привкусом наложенной годами мудрости.
— Еще как был. Мальчишки — это на самом деле отдельный биологический вид. И они все и всегда похожи друг
на друга. Я не забыл, ты не думай.
— И как это? — спросил Котенок с таким выражением лица, как будто никогда в жизни не видел живого
мальчишки, но ему было очень интересно, — Расскажи.
— Это... Хитрец ты. Почему я должен рассказывать тебе, а не ты мне?
Он пожал плечами. На этот жест мне всегда нечем было ответить. Котенок знал это и пользовался со
свойственным всем подросткам эгоизмом.
— Это — когда вместо крови по твоим венам и артериям бежит чистая энергия. Ее не надо скапливать, но она
может вырваться в любой момент. Огнем, феейрверком, взрывом. Когда кажется, что всего в этом мире можно
добиться, хотя сам он видится еще смутно, как остров в тумане, но уже почти видны его очертания и даже
засыпая, ты думаешь только о том, что осталось только ступить ногой на него, а там уже все пойдет еще легче.
Когда веришь в собственные силы... нет, даже не так. Когда кажется, что сил у тебя столько, что можно
крепко ухватиться руками за млечный путь и перевернуть всю Галактику вверх ногами. И еще остается умение
смотреть широко открытыми глазами — иногда это причиняет боль, иногда еще что-то, но потом это умение
теряется безвозвратно. Жизнь... Как распахнутое перед глазами звездное небо с ясными светлячками.
Делаешь первы шаг — и уже идешь, не можешь остановиться... И воздух еще кажется сладким-сладким, как
запах цветущей черемухи, он пьянит лучше вина и он так прозрачен, что через него видно лучше, чем через
окуляр снайперского прицела. Смутно и ясно одновременно.
— Хм.
— Непохоже?
Он задумался, на лице появилось такое выражение, словно он откусил кусочек незнакомой еды и теперь
прислушивался к себе.
— Наверно, похоже. Я не знаю. Ты поэт, Линус.
— Давно уже нет. Поэт умирает в человеке, когда он окончательно утрачивает дар смотреть широко открытыми
глазами. Поэзия — это в каком-то смысле затянувшееся детство. Когда хочется рассказывать обо всем, что
видишь, описывать это, заставлять людей чувствовать то, что чувствуешь ты.
— Ты хорошо рассказываешь.
— Просто вспоминаю. А ты не писал стихов?
Котенок смущенно потер руки одна об другую.
— Нет. Я только недавно понял, как это красиво. Помнишь, ты начал читать... тогда еще.
Он читал стихи так, как можно читать их только в шестнадцать лет. Не с надрывом, но с блестящими глазами,
отчаянно стараясь чтобы звучало ровно и монотонно, но строфы непослушными дерзкими птицами вырывались на
свободу и неслись, все набирая и набирая скорость:
Отгорело. Осыпалось. И слой за слоем
Я ищу под своей золоченой броней
Ту самую ржавую мелочь
Эту самую кислую горечь
То, что называется мной
Я продолжил, не попадая в такт, тяжелым, как после сна, голосом:
Отгорело. Молитва — смешок
Стружки золота мотыльками
Садятся покорно у каменых ног
Тень густую бросает золоченый сапог
Веками, веками, веками
Мы должны были выглядеть странно — двое обнаженных людей, сидящих на краю пустой ванны и читающие стих. Но мы
не чувствовали себя странно.
— Дальше ты не читал, — сказал Котенок, переводя дыхание, — Только до сюда.
— У нас еще будет время почитать, — сказал я, ложа руку на его тонкие, кажущиеся по-женски хрупкими,
плечи, — И этот стих и всего Обуялова и все стихи в мире.
— И я тоже буду писать стихи?
— Конечно. И напишешь не одну сотню. Так что если меня лишат графского титула, у нас с тобой всегда
хватит денег на бутылку вина — будем ходить по улицам, ты булешь декламировать свои стихи, а я буду
подыгрывать на сенсетте.
— Тьфу на тебя.
— Где твоя романтика? — возмутился я шутливо, — Ладно, сделаем иначе. Я буду щипать струны в тени
оливок, а ты будешь моей маленькой музой, которая порхает туда-сюда и поет...
— Обойдешься!
— Ну вот. Жестокосердно с твоей стороны.
Смешливые морщинку у его глаз пропали, сами глаза тоже быстро потемнели — так, будто в них выключили
переключателем свет.
— У нас не было стихов, — сказал он, — То есть были, конечно, но не такие... Стихи про великие битвы,
таких было много, про героев, про их смерть. Как я слушал такие стихи, я чувствовал их иначе. Это... ну,
как будто с закрытыми глазами ощупываешь старое ржавое оружие. Приятно, но это другое. А тут все иначе. Я
не знал, что бывают и такие стихи. Они грустные, но их хочется слушать. Как будто слушаешь какую-то
старую песню, которую совсем забыл, но которую слышал еще до рождения и которая звучит в ушах каждый день.
Незаметно так звучит.
— Понимаю.
— И у меня никогда не было желания писать стихи. У нас ведь это не развлечение и не песня, это тяжелая
работа, вроде как выдалбливать из камня статуи.
— Ты будешь писать стихи, — пообещал я, — И такие, что Бьорн удавился бы собственным галстуком, если бы
услышал их.
— Ты думаешь? Нет, серьезно?
— Я обещаю.
— И я увижу море, которое светится?
— И море тоже. Это будет за пару дней до того, как прибудет корабль.
— Мне кажется, — Котенок сделал небольшую паузу, — Мне кажется, я смогу писать... После того как увижу
это море.
— Сможешь. Я покажу тебе море.
— Точно? — с внезапной подозрительностью спросил он, глядя мне в глаза, — Ты обещаеь мне, Линус? Покажешь
море, которое светится?
Я почувствовал — это для него очень важно. У сердца вдруг обнаружились углы, очень острые.
— Я уже обещал, — сказал я твердо, — И я клянусь тебе. Ты увидишь светящееся море.
— Хорошо. Я тебе верю.
— конечно веришь. Больше-то тут на этой планете верить и некому.
Я засмеялся, подхватил еще не высохшего Котенка на руки и понес в спальню. За нами оставались влажные
серые следы.
ГЛАВА 19
Это было хорошее время. И это было странное время.
Оно оставило в душе оттиск, мерцающий теплый след, вдавленный так глубоко, что отскоблить его невозможно
было бы ни одним резцом. Даже если у кого-нибудь получилось бы залезть резцом в самую душу. Это было не просто
время, это был кусочек, подаренный нам вечностью, подарок для двоих — для меня и Котенка. Время не текло сквозь
нас, мы не чувствовали его бега, как укрывшийся за стеной человек не чувствовует порывов ветра. Мы сами
создали свою стену, маленькую, хрупкую, местами из перекаленного или сырого кирпича, неровную, наивную, но
стену. И впервые у меня появилось ощущение того, что обычно называют чувством дома.
У меня было много домов. Замок на Герхане — грозный, призванный вселять ужас во врагов и уважение в
союзников, кусок камня, поднявшийся причудливыми резкими чертами высоко над землей. Внутри он был наполнен
тем, чем обычно наполнены старые замки — громадными лестницами, на которых любой случайный шаг звучит
торжественно и весомо, чертогами, такими большими, что в них всегда казалось сыро, библиотеками и покоями,
где вечно витал аромат прошедших лет — немного пыльный, но приятный запах времени. Кабина моего штурмовика.
Тесная, но по-спартански уютная, просто небольшое пространство размером не больше пары квадратных метров.
Кокпиты герханских кораблей — произведение искусства, такое же, как и сами корабли. Ты чувствуешь себя
сидящим верхом на огромном звере, каком-нибудь старинном драконе, бронированном, огромном, всесокрушающем,
которому под силу сжигать огненным дыханием целые поля, а ослепляющим взглядом уничтожать планеты. Ты чувствуешь
его мощь пальцами, его взгляд — это твой взгляд... Это тоже был мой дом. Были и другие дома — Венера, Саль-Го,
Ганнимед, Транайен. Бесчисленные кубрики, казармы, комнаты, в которых побывало столько людей, что даже пыль
в них кажется стерильной, безжизненной. Там жизнь течет ровно и уверенно, нарушаемая лишь только визгом
зуммера боевой тревоги.
Дом. То место, для которого в сердце отделен маленький, но особенный кусочек. Где чувствуешь себя иначе,
стоит лишь переступить порог.
Мне пришлось прожить много лет, прежде чем я нашел свой дом.
— Мне кажется, что я всегда жил здесь, — признался как-то Котенок, гладя неровную стену, — А там, где я
родился — это был не мой дом, а так... Временный дом. Сейчас я уже не хочу туда.
Весна врывалась в наш дом, стоило только открыть дверь или выйти на карниз. Она штурмовала маяк как
беспощадная фурия, не уставая, просачивясь в самые крохотные щелки и наполняя воздух внутри ароматами, от
которых ноги становились легче, а у вина появлялся незнакомый до этого привкус. А ведь я видел уже три весны
здесь...
