Откуда у н а с вдруг взялся нерусский заводской учетчик — вот чего я не мог понять. На территории нашей страны исторически живут лишь две нации — русские и татары, но ни к тем, ни к другим парень не относился. Можно, конечно, предположить, что в нем чисто случайно всплыли какие-то древние корни — если бы не наручные часы его товарища. Двое, и оба с "блеском" — это немного перебор.
Я закрыл глаза и притворился, что мирно дремлю под стук колес, не переставая напряженно прислушиваться. Уже через пару минут они осмелели, заговорили чуть громче, и слова стали различимы.
— ...я говорю, какой пропуск, идиотка? — вполголоса рассказывал молодой. — Я говорю, тебе пропуск нужен или документация, которую я привез? Могу ведь и обратно уехать, а тебе за это по голове настучат.
— И что, пропустила? — старший усмехнулся.
— Не-а. Пришлось возвращаться. Гадкая она баба, влетело мне из-за нее.
— Все правильно, Ген, у тебя своя работа, у нее — своя. А ты на безалаберности своей когда-нибудь погоришь. Неужели трудно перед выходом карманы проверить?
Молодой обиженно засопел:
— Мне некогда. Карманы! Тут же не продохнешь, восемь часов смена, час в клубе торчать и всю эту галиматью с умным видом слушать, потом час до общаги добираться, и там тоже — то уборка, то рамы чинить, то собрание комитетское... Работать-то когда? В выходные все закрыто, я пробовал!
— Но я-то успеваю.
— Ты! Ты у нас — гений. Да и служба у тебя, между прочим, непыльная. А я устаю, как сволочь. Просил перевода, так не разрешают! Пробовал на лапу дать, так на меня еще и наорали!..
Старший засмеялся:
— Правильно наорали! Ты где находишься? На лапу... Кому, директору?
— Заму.
— Да без разницы. Не берут тут "на лапу", мой милый, пора бы знать. Не принято! Нет оснований — ничего не получишь, хоть луну с неба достань. Помнишь, зимой мы насчет комнаты тебе хлопотали? И что? Не положено! Делай карьеру, работай, добивайся — тогда все будет.
— Карьеру? — молодой скривился. — А как ее, карьеру, делать? Самый ужас, что никого не подсидишь! Ходят, смотрят, на собрании обсуждают. Могут повысить, могут понизить... Я так не умею.
— Чудо ты в перьях, да ведь так и надо!
— Это не я чудо, а они — чудики. Все у них навыворот. Лизка, кстати, меня отшила — вот тебе еще один пример неправильных мозгов. Я ей говорю: зачем тебе все эти бумажки, ими никого не удержишь, если любим — и так вместе будем...
— А она? — с любопытством спросил старший.
— Она... — молодой досадливо крякнул. — Она мне ехидненько так отвечает: милый мой, у нас с тобой есть законы, не мы их принимали, не нам их и отменять. А будешь, мол, и дальше в том же духе — в Моральный отдел сообщу по месту твоего жительства, чтобы тебе жизнь медом не казалась. Я ей: да ты что, стучать на меня пойдешь?! А она: и пойду, а что тут такого, если ты мораль нарушаешь?.. В общем, до того договорились, что она ушла и дверью хлопнула. Интересно, она теперь действительно жаловаться будет?
— Лиза? Нет, думаю, не будет. Она девчонка умная, не ее дело — тебе биографию портить. Но близко ты к ней больше не подходи, здесь твои разговоры о свободной любви не пройдут, можешь полгода "специалки" заработать за оскорбление личности.
— Ты серьезно?..
— Да нет. За одни только слова вряд ли. Предупреждением отделаешься. Но клеймо тебе приклеят, не отмоешься, так и будешь в аморальщиках ходить.
— Все навыворот, все!..
Они немного помолчали. Поезд ровно покачивался, за окном тянулся деревянный забор железнодорожного склада, а за забором, на чисто выметенной площадке, трое рабочих разгружали небольшой грузовик и отгоняли от своих ног крупную собаку, похожую расцветкой на мою Ласку. Собака вертелась, вставала на задние лапы, беззвучно лаяла — расстояние съедало звуки. Выглянуло неуверенное солнце и осветило осеннюю грязь, людей, машину, мокрый красный флаг над складской крышей.
— Тоска, — заметил молодой. — Форменная тоска. Особенно в выходные. Ходишь, маешься, а чем тут заниматься?..
Старший спрятал сытый зевок и отозвался:
— Бери пример с Ирины.
— Но я-то не баба, чтоб букетики составлять!
— Я не про букеты, я в принципе говорю. Все занятия — в твоей голове, знаешь, сколько интересного там можно найти? Ирина вот цветами увлеклась, Петр рисует — и, между прочим, здорово насобачился, хоть сейчас на выставку. Макс с Еленой в походы ходят, а Юлий — представь — начал писать, даже машинку себе купил печатную. Я кое-что читал, понравилось. Глубоко, психологично...
— А мне что делать, если я не творец, а потребитель? Потреблять-то нечего!
— Тогда заведи друзей. Егор завел, пару какую-то супружескую. Так рассказывает — умрешь, не встанешь!..
Я вздрогнул, потому что о ком шла речь, если не о нас с Хилей?..
— Не умею я дружить, — сказал молодой усталым голосом.
— Тогда, Ген, не знаю. Думай, может, что и придет в голову. Ты же неглупый парень, ленивый только. Сам не знаешь, чего хочешь.
— Оттянуться хочу! По полной программе! В ночной клуб сходить, например. И чтобы никто при этом над душой не стоял!..
— Тогда один выход — не можешь, увольняйся.
Молодой, кажется, опешил:
— Как это?.. Но я же...
— Вот видишь! Прикипел. Так оно и бывает. Вернешься обратно, и все будет не так. Уж где, где, а дома ты точно себе занятия не найдешь. Это такой опыт, после которого мозги переформатируются намертво.
Я задумался над их словами. Хиля как-то сказала о Зиманском: он ни здесь, ни там — не дома. Если эти двое тоже "оттуда", выходит, и у них — проблема?
Интересно, а как у них "там"?.. Мне почему-то представился огромный город, где каждый дом набит "телевизорами" и "компьютерами", но никто не помнит слов государственного гимна. Город, где люди не хотят вступать в брак, а детей считают чем-то слишком сложным для себя, вечно занятых. Город, где можно о женщине сказать "баба", и она не обратит на это внимания. Город, где не читаются лекции, не проходят демонстрации, а в клубах только "оттягиваются", причем исключительно ночью. Странный город, где люди без статуса, зато с "паспортами", бродят в фуфайках и ночных рубашках по широким улицам, и никто из них никому не нужен, никто никого не интересует...
От этой картины меня передернуло. Нет, если все так, то я туда не хочу, даже на экскурсию.
Эти двое замолчали, погрузившись каждый в свои мысли, у молодого — наверняка невеселые. А я поглядел в окно и увидел идущий цепочкой по тропинке маленький пионерский отряд во главе с рослым вожатым, бережно несущим нарядную коробку, с подарком, наверное. Пионеры остановились и помахали электричке маленькими ладошками, словно рощица березок — юными клейкими листьями. Вожатый не помахал, только улыбнулся.
У них, "там", дети после каких-то "событий" больше не носят галстуков и не маршируют под барабан. Почему-то мне показалось, что теперь они и не машут проходящим электричкам, и не улыбаются. Что это были за "события"? Война? Какое-то стихийное бедствие?..
Когда объявили станцию — "Шилка", я уже дремал и проснулся, как от толчка. Эти двое выходили вместе со мной.
* * *
Странно как: все время вспоминается прошлое, и до мельчайшей детали, до самого незначительного штриха оно будто окрашено в медовое золото, чистое и грустное, как осенний день. Прошлое кануло в загадочную мутную Лету, покинуло меня, но все же в какой-то крохотной комнате на задворках души висят, как в музее, его фотографии — тысячи, миллионы цветных снимков, и экспозиция все время пополняется, ничто не стоит на месте.
Никогда больше я не буду ребенком — и все же что-то от детства еще сохранилось в моем взгляде на мир. Случается со мной иногда: ясно-голубое летнее утро, невинная рань, затененное солнце в пене розовых облаков на горизонте, сырые от росы флаги на ветру, тихая улица, где только что погасли фонари, синеватый полумрак у фундаментов зданий, под заборами, за пустыми торговыми ларьками. Тишина, такая полная и всеобъемлющая, что слышен невыразимо далекий самолет, теряющийся в новорожденной синеве небес. Еще прохладно, свежо, в воздухе — сложнейшая смесь ароматов, как духи. А я стою где-нибудь на тротуаре и жду первого сигнала точного времени: шесть часов, просыпайся, страна. Сейчас заиграет гимн в окошке ранней птахи — дворника, и начнется день, но пока — полоса странного безвременья, и я задыхаюсь, не в силах выразить любовь к этому миру и этой жизни.
Неправда, что я несвободен. Это высшая свобода — любить жизнь и быть в полном согласии с собой. А режим, власть, талоны — дикая чепуха по сравнению с нетронутой красотой летнего утра, счастьем быть кому-то нужным, мыслью, что кто-то нужен тебе.
Я очень люблю свою страну, она выкормила меня, как мать, и бережно выпустила из своих ладоней в жизнь, как ребенок выпускает самодельный кораблик в реку — на волю волн. Я плыл по реке, подталкиваемый ласковым ветром, и ни одна буря не касалась моих парусов, потому что страна моя была и этой рекой тоже. Она — это все в моей жизни, и несчастлив я вовсе не по ее вине. Нельзя винить родное существо, которое отдало тебе все, что имело. У меня не хватает гормонов — да, но это только моя проблема, личная, в которой виновата природа — а может, и что-то другое, но никак не моя страна. Скорее — судьба, которая у всех разная.
Странно: в тот момент, когда я увидел Трубина, я уже примирился со своей смертью. Я просто принял ее и умолял лишь о том, чтобы меня избавили от мучений и дали уйти легко. Пустота не пугала — я был согласен на нее ради того, чтобы радио вновь заговорило человеческим языком, а неведомая зараза покинула город. Если нужна бомба — пусть будет бомба.
Все равно — я больше не мог кого-то искать, бегать, думать, меня оставили все силы, но вернуться вниз, к Миле, я тоже не имел права, потому что обещал найти ее отца — или хотя бы постараться найти. И вдруг — он явился сам.
— Эрик! — чуть слышно, одними губами, сказал он, и я испуганно поразился случившейся в нем перемене: в дверях, держась трясущейся рукой за косяк, стоял старик — седой, слабый, совершенно больной, с безумными, полными слез глазами.
— Иосиф! — я вскочил и кинулся к нему, как к родному. — Иосиф, слава Богу, а я даже не знал, где вас искать!.. Мила и девочка внизу, с ними все хорошо, я только из-за вас наверху оставался, ну, и из-за...
Он громко всхлипнул, неловко шагнул навстречу и обнял меня, бормоча:
— Эрик, сынок... они... они Полю... Го-осподи! — из его горла вырвалось рыдание. — Звери, сволочи... девочку, парализованную... Эрик!..
— Спокойно, спокойно, не рассказывайте... — я гладил его по спине, утешая, — пойдемте вниз, там же ваша семья, а тут сейчас, кажется, все на воздух взлетит!
— Ты меня слышишь? — он отстранился, глядя с ужасом. — Они же ее... Эрик, ты можешь понять: они с ней такое сделали... я...
Выглядел он растерзанным и грязным, на губах засохла кровь, всклокоченные волосы были забиты сором и осколками стекла, рукав пиджака наполовину оторван, рубашка расстегнута до пупка — виднелась серая, как пергамент, кожа. Я машинально стал застегивать пуговицы на этой рубашке, он оттолкнул мои руки:
— Не надо! Я просто не понимаю — ради чего?!.. Она-то какое имеет отношение?.. Пожалуйста, надо пойти туда... к ней... это ведь ребенок...
— Я не понял: она жива? — я уже тащил его прочь, в коридор, к лестнице.
— Нет, но все-таки нам надо...
— Нам надо, — неожиданно для себя я заговорил жестко, — немедленно спускаться в подвал! Слышите? Хватит ныть, о дочери подумайте!
Наверное, если бы он не послушался, я бы его ударил, может, и несколько раз, чтобы привести в чувство. Но моего голоса оказалось достаточно: Трубин испуганно заморгал, словно просыпаясь от тяжкого сна, и заторопился — теперь уже он тащил меня за рукав, дико оглядываясь.
— Вот и хорошо, — я почти бежал за ним, понятия не имея, сколько прошло минут, одна или девять с половиной, и сколько есть у нас в запасе — до применения ОМП.
У двери запасного выхода мы затормозили: он вдруг побледнел и прижал руку к груди, испуганно шныряя по стенам взглядом.
— Иосиф, надо! — я дернул его за локоть. — Ради Бога, пойдемте!
— Погоди, вот тут... болит, — Трубин сглотнул.
Я почувствовал острую жалость к нему, но времени — проклятого времени совсем не было.
— Я понимаю, Иосиф, но попробуйте идти, умоляю вас, тут еще спускаться черт знает сколько...
— Хорошо, — он взял себя в руки.
Мы нырнули в зубастую стеклянную пасть — и покатились вниз. Не помню ступенек — я летел, подгоняемый своим странным, инстинктивным ужасом убегающего животного. Умом я понимал: мы уже под землей, наверху нас ничто не держит, Полины нет в живых (а ведь я даже не попрощался с ней, такая хорошая была, умненькая девочка...), ОМП нас, наверное, и не достанет... — но ужас был сильнее рассудка. Я несся через две ступеньки, таща за собой, как куклу, безвольное тело Трубина, а далеко вверху уже зародился чей-то многоногий топот, словно снежная лавина, готовая нас накрыть — и это прибавило нам скорости.
Нет ничего страшнее обезумевшей толпы, даже абстрактная смерть от бомбы или облаков ядовитого зарина не так пугает, как несколько десятков несущихся в ужасе людей. Еще страшнее, когда они настигают сверху, а ты бежишь вниз, в бездну, не зная, успеешь ли нырнуть в спасительную нору.
Мы успели. Куда ведет лестница, сколько там еще дверей и коридоров на пути к триста седьмой комнате, я не знал. Знал, наверное, Трубин, но он дрожал и рыдал, оплакивая девушку (что с ней сделали?..), и ни слова я от него не добился. Поэтому, остановившись на площадке перед изуродованной ломом дверцей, я распахнул ее, схватил свою живую ношу, силой затолкал ее в трубу и втиснулся сам. Дверца хлопнула за нами, и замок (Господи, спасибо!) вдруг звонко защелкнулся, звуком своим заставив меня злобно и радостно захохотать.
— Ловушка! — объяснил я удивленно вскрикнувшему Трубину. — Видите вон там, вдалеке свет? Ползите туда.
— Эрик, ты не сошел с ума? Есть же лестница...
— Самый простой путь сейчас — не обязательно самый легкий. Они не станут сюда ломиться, даже если смогут открыть замок — в чем я сомневаюсь. Их много, труба узкая. А по лестнице... Вы уверены, что смогли бы там от них убежать?
— Нет, не уверен, — очень серьезно отозвался он и пополз, чуть не лягнув меня каблуком в лицо.
Мы ползли, а в комнате под нами вдруг кто-то закричал, надрываясь:
— Су-уки!.. — и бахнул дверью. Или вовсе не дверью?..
— Эрик, кто это? — Трубин остановился, и я врезался в его тощий зад.
— Иосиф, некогда, не тормозите! Мила там, наверно, на ушах стоит, а вы тут треплетесь!..
— Да, да... — он снова пополз.
— Осторожнее, там дальше будет — вниз. По скобам полезем. Ну ничего, спускаться — не подниматься, справимся. Вы как, Иосиф, в состоянии?
Он буркнул что-то, я не расслышал. Кажется, насчет того, что все это ерунда — по сравнению с ОМП.
— Руками трубу щупайте, — посоветовал я, — как почувствуете, что обрывается, сразу скажите!
