Равиен. Дорога обратно

Какое, матервестер, "полезно", когда Тай... Тайя... Но я взял миску и стал есть. Потом мы, тоже молча, улеглись спать. Вернее просто улеглись и задеревенели, стараясь не шевелится. Обманывая друг друга, что спим... Но в конце концов я все же отключился на какое-то время, а когда вновь открыл глаза, Тани рядом не было.

Но я чувствовал ее, где-то совсем рядом, и тихо покрался в том направлении. Споткнулся об какой-то сучок и взлетел, невысоко, как раз чтобы разглядеть в кустах катающееся по земле тело не то пантеры, не то человека... страшная лапа энтакату когтями царапала землю, вспахивая ее до корней деревьев, а человеческая рука зажимала рот, чтобы оттуда не могло вырваться ни звука... Только я слышал Танин плачь не ушами, он был внутри меня, разрывая на части... Но единственное, что я мог сейчас сделать, это также бесшумно скрыться обратно, к кострищу, укутаться в одеяло и притвориться спящим.

Татьяна:

Утро наступило не скоро. А вместе с утром пришло понимание: вчерашний день не вернешь... Тая не вернешь. Удивительно, его я помню так, словно вот сейчас он хмыкнет что-то за моей спиной и положит руку на плечо, накинет куртку... помню запах, помню... вкус, звук, взгляд... как наяву!

А вот вчерашний день подернулся болезненной дымкой нереальности и словно ушел очень далеко по лестнице времени. Или я ушла, а этот день, с его пропастью, страхом и потерей остались где-то внизу, за много-много ступенек от меня.

Тай — остался. А его смерть ушла... но не забрала с собой тянущее чувство тоски, непрекращающуюся боль, но эта боль уже не рвала на части, как ночью.

Я так и не уснула, если не считать короткого забытья перед самым рассветом. Когда глаза, из которых уже не лились бесконечные слезы, закрылись, на востоке розовели зубастые вершины пиков, а когда я их открыла — золотистая каемка на снежных кромках стала всего на волос шире.

Рядом завозился магенок, повернул ко мне осунувшееся, измученное лицо с запавшими глазами. Он тоже почти не спал.

Я пару минут смотрела на него. Молча. Потом протянула руку и кончиками пальцев погладила по щеке, обрисовала резко проступившие скулы, коснулась обветренных губ, задрожавших под моими пальцами, чуть скривившимися в попытке то ли улыбнуться, то ли заплакать...

Заплакать... это я выплескивала боль и ужас в безумном вое, убежав так далеко, как смогла, это я зажимала себе рот, и крушила камни и негустые кусты на крутых склонах. А бедный мой магенок не смог даже выплакаться... впрочем, я тоже выла без слез. Словно выжгло изнутри все. А теперь...

Резко притянула его к себе, так же молча. Никого вокруг нет, а если бы и были — плевать. Мы сейчас только вдвоем против всего мира и у нас одна боль на двоих. Горячие капли побежали по лицу, а потом их стало... много.

Не знаю, сколько времени мы просто... ревели, тесно прижавшись друг к другу. А потом Ромка отстранился, вытер слезы сначала себе — рукой, потом достал платок и помог справиться с потопом мне.

— Давай, закончим это, — решительно сказал он, и встал. — Сделаем то, зачем шли!

Ромэй:

И мы пошли дальше. Наше молчание уже не звенело, как натянутая до предела леска, но оно не было привычно-уютным, как раньше, когда мы шли и обменивались улыбками и шутками.

Выплаканная боль забрала с собой остроту, тяжесть, но осталась щемящая пустота... Нет даже, воспаленная рана, к которой нельзя прикасаться, нельзя тревожить, надо просто научиться жить с ней и терпеть...

Странно, но смириться и принять смерть Тайя у меня не получалось, матервестер! Я чувствовал его, почти физически ощущал... слышал его голос... то ли в памяти, то ли в голове..

— Привал! — объявила Таня и мы уселись, чтобы выдохнуть и потом начать заниматься обедом. И тут сверху на нас практически упал ворон...

Да, я видел его после драки с разбойниками, видел вчера... Было такое ощущение, что к его одежде не пристает пыль, а к его сапогам — грязь. Зачарованная прическа и тело, не знающее запаха пота...

Точно объяснить что сегодня было не так, я бы не смог — тот же идеально сидящий камзол, те же начищенные сапоги... Может быть более небрежно уложенные волосы? А может быть непривычный взгляд? Да, взгляд... Не самоуверенного лощеного хлыща, а чуть растерянный... как будто он сам не понимает, зачем прилетел.

Таня подобралась поближе, и не сводила с гостя напряженных глаз, но молчала.

Багдасар склонил голову, приветствуя, оглядел наши еще не разобранные сумки, потом нас и махнул рукой в сторону тропинки, глядя на Таню:

— К сожалению, у вас нет времени на отдых, леди. У вас вообще почти не осталось времени...

— Кто вы, и что вам от нас нужно, — голос у Тани вроде бы спокойный, но где-то на грани слышимости звенит настороженность.

— Мне? — Багдасар как-то странно усмехнулся.

Вообще он выглядел так, как будто вот-вот упадет, при этом умудряясь стоять прямо, расправив плечи, и больше всего напоминал принц с картинки из книги сказок. Очередной раз царапнула... даже не зависть, а что-то типа сочувствия. Как же в него долго и старательно вбивали такое поведение! Знания тела доведенные до автоматизма прививаются с ранних лет и при постоянном контроле, иногда не только

— Мне нужно, чтобы вы жили, леди. Но всем остальным нужно, чтобы вы исправили чужие ошибки.

Таня тем временем рассматривала гостя все пристальнее, с таким видом, словно вся ушла в созерцание и, по-моему, даже не услышала, что он говорит.

— Что с вами? Вы ранены?

Татьяна:

Какой-то он был... нет, нельзя сказать, что потрепанный, или еще что-то похожее, но с вечно безупречным вороном явно было что-то не то.

Он вообще непонятный и с какого боку приплюснутый — тоже надо разобраться. Вроде как все еще транслирует в пространство образ рыцаря без страха и упрека, только похоже, что рыцарь того... умирающий.

— Леди, может мы оставим вопросы и ответы на более подходящее время? — взгляд у него... а еще он как-то оглядывается... вроде незаметно, старается, но, кажется, словно чего-то боится. Странно, вот такой слегка "подпорченный" и нервный образ выглядит гораздо более живым, и... я бы сказала, симпатичным, если бы мне не было все равно.

— Хорошо, — решила я. — Нам все равно надо идти. Если вам так хочется, можете присоединиться, но как только мы уйдем с открытого места... я права, вас именно это беспокоит? Как только мы уйдем отсюда, вы многое должны будете объяснить, лорд...Ворон.

На "лорда" Багдасар ответил вопросительно изогнутой бровью, но кивнул и пошел за нами следом. Пешком пошел.

Подходящее для разговоров время наступило нескоро, потому что нервничающий пернатый уговорами и чуть ли не пинками гнал нас по горам до самой темноты. И только когда солнце уже скрылось за щербатым частоколом снежных вершин, мы остановились, наконец, возле какой-то пещерки в скале.

Пещерка была так себе, просто небольшая ниша в каменном боку великана, но укрыться от ветра можно. И вода есть неподалеку. Сойдет, тем более, что нервное напряжение, весь день гнавшее ворона все дальше, немного спало. Немного, но не совсем.

Он сидел у разведенного Ромкой костерка, держал в тонких длинных пальцах кружку с горячим питьем и старательно гипнотизировал огонь, вроде как не замечая моих вопросительно-внимательных взглядов.

Странно, но я на него даже не злилась. Может, просто сил на злость не осталось? Последние дни были слишком тяжелыми, и не в физическом смысле, они били по чувствам, сжигали и раскалывали душу, и душа обессилела... может быть.

Осталось какое-то пустое, ненормальное спокойствие и легкое любопытство. И... нет, это не интерес к ворону, как к мужчине, это что-то другое. Что-то в нем меня раньше раздражало, а сейчас исчезло. Или не исчезло, но поменялось? И теперь не раздражает, а тревожит, заставляет всматриваться пристальнее, замечать мелочи, обдумывать детали?

Тут ворон, словно почувствовав, наконец, мой сверлящий взгляд, чуть дернулся и ворот его рубашки распахнулся.

Я вздрогнула, по спине пробежала холодная дорожка. Машинально найдя взглядом ромку, я убедилась, что он занят спальными "грелками". Снова посмотрела на ворона. Показалось? Нет. Судя по тому, как он поспешно стянул ворот рубашки, и как при этом дрогнул от боли взгляд — а больше он ничем себя не выдал — не показалось.

Зачем я это делаю? Вот уж ни разу не за тем, чтобы просто потрогать красивого, но чужого парня, и не затем, чтобы привлечь его внимание. Какое... нафиг, внимание? Тай... одно имя отзывается гулким эхом невыплаканной боли. А здесь... просто парень. И ему просто больно. А мне просто надо разобраться, что за хрень вокруг творится.

Я молча встала и пересела к нему вплотную.

— Спасибо. За то, что не дал мне упасть. И прости, я не могла сказать это сразу.

Он на удивление легко позволил мне отвести его руку от ворота, и рубашка снова распахнулась, открывая уродливый, воспаленный рубец через правую ключицу. Били со спины, захлестнув удар на грудь, почти до соска.

Очень осторожно проведя рядом с этой красной полосой пальцем, я подняла глаза на ворона:

— Это за что? — и тут взгляд зацепился за следующий рубец, рубашка поползла с гладкого, загорелого плеча, открывая уже зажившие полосы и еще воспаленные рубцы. Мои пальцы замерли, касаясь его кожи, сама я, кажется, перестала дышать.

— За то, что не дал упасть вам в пропасть, леди, — он все еще смотрел только на огонь, а сам словно заледенел под моей рукой.

— Прости... — мне было почему-то очень... грустно и больно. Не так, как с Тайем, совсем иначе, но... как-то щемяще-грустно от того, что я не могу сказать этому парню ничего, что его по-настоящему согреет.

Рубашка под пальцами, как живая, сползала все дальше. Еще один шрам, еще... еще... и вся спина в белых полосах заживающей боли. Непреодолимое желание тронуть их ладонями, словно мне важно почувствовать: это настоящее, не иллюзия, словно это поможет мне очнуться от шока. За что? Это за что?

Я повторила вопрос вслух, кожей впитывая ощущение узловатых следов страдания на гладкой мускулистой спине.

— За то, что я вмешался в городе... — почти совсем зажившие шрамы на плечах, странные, словно сдвоенные полосы. Плеть с двумя хвостами?

— За то, что я вывел вас из пещеры разбойника... — эти рубцы более свежие, и гораздо более глубокие. Через всю спину и идут ниже. Он же оборотень! Что надо делать с оборотнем, чтобы...

Я почувствовала, как сжалось в болезненном спазме горло, а слезы, те самые слезы, которые, казалось, уже все выплакались после того, как мой лис упал в пропасть... снова подступают к глазам.

— Зачем? Почему? Зачем ты так... с собой? — я многое хотела бы спросить, но сквозь сжатое слезами горло прорываются только короткие бестолковые восклицания.

— Зачем так что, леди? — он так и не расслабился, так и сидел как будто заледенелый.

Мужчины... что с вами делать, как вас понять? Вы сами-то себя понимаете?

— Зачем ты помогал нам, если это стоило тебе так... дорого? — что я могу дать ему в ответ? Сомневаюсь, что ворону нужна моя жалость. Но я ведь и не жалею, это не то, не так! Сочувствую, всем сердцем, в котором колет и режет от одной мысли, как ему было больно. Просто потому, что он, черт побери, живой! А вовсе не кукольно-образцовый рыцарь в черном плаще! Он живой парень, оборотень, а его вот так, безжалостно, бесчеловечно!

Ну как ему объяснить? Как спросить правильно?

Мы — оборотни. Для нас прикосновение — не совсем то же самое, что для людей. Им можно многое сказать. Многое... мои ладони осторожно гладили, едва касаясь, израненную спину и плечи, а потом пальцы скользнули ему в волосы.

Я понимаю твою боль. Я ПРИНИМАЮ твою боль, я ее чувствую, разделяю, и хочу забрать себе хотя бы часть. Как там в старой сказке? "Мы одной крови!"

Он расслабился, чуть откинул голову назад, но все равно не шевелился, только уже как то тепло не шевелился, просто был бы кот — сказала бы, что мурлыкал...

— Вы спасаете мир, леди, а я пытаюсь спасать вас...

— Спасибо. — Я уже говорю почти спокойно, и не убираю от него рук. Ну хоть так... а что я еще могу? — Но не стоит больше. Цена... мне не нравится.

— Я тоже не в восторге, — засмеялся ворон... впервые засмеялся, по настоящему, не вежливо улыбнулся, а от души. — — Но это мое решение и мой выбор, леди, — и сразу такой серьезный стал, решительный. — Поверьте, моя спина и ваша жизнь не сопоставимы по ценности.

— Я так не считаю, — нет, вообще-то, конечно... жить мне хочется. И... нет, я сейчас не буду думать о Тайе. — Я понимаю... что ты не волен в своих поступках. И наверное не можешь многое рассказать. Расскажи то, что можно. Пожалуйста.

Я все же альфа. Я еще молодая, я не умею управлять стаей, не умею многого. Зато я уже могу забрать часть боли, или страха, или горечи, и поделиться тем... чего у меня у самой мало. Для себя мало — уверенности, спокойствия. А вот для других, для оборотня, которому это нужно — нашлось. Вот так, через руки, через кожу, нежным проглаживанием, правильным прикосновением. Меня никто не учил, оказывается, это пришло само, когда стало по-настоящему нужно.

— Когда-то очень давно молодая леди из семьи Дзэнфунтагузи решила выдавать себя за мужчину... Возможно, ей не нравилось покровительственное отношение к женщинам, или она считала, что так добьется большего признания. И вот леди Сэдаэн стала Сэмом Мак Тзе-Фуном... Вот и все что я могу вам рассказать, леди, без вреда для собственной жизни.

— Спасибо... — да, спасибо, хотя кроме смутных догадок его объяснение мне ничего не дало. Но все равно. Сейчас он с нами явно по собственной инициативе, судя по тому, как нервничал и старался увести нас с открытой местности. Это уже стоит благодарности. Не могу сказать, что прониклась какими-то особенными чувствами к ворону, или стала ему безоговорочно доверять. Нет.

Он не властен над собой, он принадлежит магу. Магине... явно враждебно настроенной. И эти местные имена... о чем-то мне говорят, а о чем — надо вспомнить.

— А давайте спать, а? — вдруг подал голос Ромка, который все это время сидел тихо и молча. Я оглянулась на него — спокоен, собран, но ревности или недовольства в глазах нет.

— Ром, ты можешь залечить это безобразие? Ему до сих пор больно.

Рома не успел даже сдвинуться, как ворон отрицательно замотал головой:

— Спасибо, леди, но как мне потом объяснять случившееся своей госпоже? — он мягко, словно неохотно отстранился, надел рубашку и встал. — Лучше пусть все будет так как есть... К тому же мне пора вас покинуть. Я вернусь утром. Рано утром.

Я проводила его долгим взглядом, потом обернулась к Ромке и явственно передернула плечами. У меня не было уверенности, что к утру у Багдасара не прибавится шрамов.

Ромэй:

Я смотрел как Таня сидит рядом с вороном, разговаривает, изучает его спину, гладит... Единственное чувство, которое я испытывал была усталость, хотя какую-то часть пути я леветировал, оберегая ногу от нагрузок, но часть шел, потому что до сих пор не мог понять предел своих магических сил... Вдруг начнется бой, а у меня этих сил не хватит, потому что я все их потратил на то, чтобы лениво лететь над землей, вместо того чтобы хромать по ней ногами.