Прекрасный новый мир (Мв-23)

Он чуть прищурился.

— Так зачем нам эта девочка? Зачем нам американский Посол Мира?

Вопрос был задан не потому, что Сталин был против. Это была его обычная манера: заставить собеседников самим произнести доводы, проверить, нет ли в плане мягкотелости, романтической чепухи или скрытой опасности.

Пономаренко ответил первым.

— Да, товарищ Сталин, мы сильнее. Но из этого не следует, что Третья мировая война будет полезна победе коммунизма.

Сталин молчал.

— Мы можем нанести Америке неприемлемый ущерб. Можем разгромить её союзников. Можем сорвать любую их попытку большой войны. Но мы не можем сейчас захватить и оккупировать территорию США. И не сможем в ближайшие годы.

Пономаренко положил ладонь на папку.

— На коммунистическую революцию в Америке тоже рассчитывать не приходится. Их общество устроено иначе. Их рабочий, которому их же пропаганда услужливо подсовывает живые примеры сбывшейся "американской мечты", считает себя не угнетённым пролетарием, а будущим миллионером, или, как минимум зажиточным средним классом. Их фермер не любит банкиров за кредитную кабалу, не любит агрохолдинги, сгоняющие его с родной земли, и не любит чиновников-федералов, дерущих с него налоги и указывающих из Вашингтона как ему жить... Но честные труженики в США одновременно не любят и тех, кто зовёт их "в коллектив" и якобы знает "как нам обустроить Америку". Их национальный характер построен на личной удаче, частной собственности и недоверии к сильному государству.

— Значит, плохой материал? — Сталин слегка усмехнулся.

— Сложный материал, — осторожно сказал Пономаренко. — Даже в этом мире они сумели преодолеть свою Депрессию, отожравшись на Второй мировой войне. И потому, нам придётся — мирно или не очень — сосуществовать с США ещё долго. Возможно, до конца века. Возможно и дольше, покуда они не смогут и дальше лакировать фундаментальные пороки своей капиталистической системы. А новая большая война, даже спровоцированная ими — тем более атомная — не поможет строительству коммунизма. Она сорвёт планы, уничтожит ресурсы и кадры, отравит целые территории, вызовет глобальные изменения климата, которые затронут всех, особенно бедных и слабых, и в итоге оттолкнут от нас как минимум часть наших союзников по всему миру, и вновь заставит нас тратить силы не на развитие, а на восстановление.

Сталин перевёл взгляд на Анну.

— А вы что скажете, товарищ Лазарева?

Анна ответила не сразу. Она знала: слишком быстрый ответ покажется заранее приготовленным, слишком медленный — неуверенным.

— Проект "Ласточка" нужен не потому, что мы слабы, товарищ Сталин. А потому, что мы сильны.

Сталин поднял бровь.

— Вот как? Поясните.

— Слабый доказывает силу её применением. Или угрозой применения. Сильный может позволить себе великодушие. Слабый озабочен соблюдением исключительно своих интересов любой ценой. Сильный способен учесть интересы других не во вред себе. Американцы должны увидеть не только наши бомбы и ракеты, но и то, что мы не собираемся шантажировать их угрозами превратить их детей в радиоактивный пепел из страха или ради удовольствия.

— И они поверят?

— Не сразу. Но девочка — это, прежде всего, девочка. Она не дипломат. Не шпион. Не сенатор. Не репортер. Её нельзя будет так легко представить агентом Кремля. Если она вернётся домой и скажет: "Я видела простых русских, они не чудовища", — это будет действовать иначе, чем сто самых правдивых передовиц в нашей прессе или самых миролюбивых заявлений наших политиков, включая вас, товарищ Сталин.

Пономаренко кивнул. Анна продолжила:

— Их пропаганда строится на страхе. На образе безликой тоталитарной машины, враждебной к ним во всём. А ещё, и это главное — на монополии на мнение, сосредоточенной в руках их правительства и владельцев средств массовой информации. Отдельные визиты их туристов и активистов к нам — не в счет, слишком разные весовые категории. Но страх держится, пока нет лица. А монополия на мнение — пока нет доступа к независимым источникам. Аманда даёт нам возможность, через тягу американцев к независимости мысли и свободе слова и информации, посеять в американцах сомнение.

— Сомнение, это вещь слабая. Одна ласточка — весны не сделает.

— Сделает, товарищ Сталин, — спокойно сказала Анна. — Сомнение, это начало трещины.

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Продолжайте.

— В той истории, откуда пришли наши гости из будущего, была Перестройка. Нашу страну разрушили не только экономической блокадой, гонкой вооружений и подрывной деятельностью. Её "задушили в объятьях" под формально правильные слова про открытое общество, мир, доверие, права человека и новую искренность. Противнику удалось сыграть на нашей усталости от вечного противостояния с Западом, на ошибках тогдашнего руководства, и на желании простых советских людей увидеть красивую картинку чужой жизни...

Она чуть наклонилась вперёд.

— Но в эту игру можно играть вдвоём.

В кабинете стало тише. Даже Пономаренко посмотрел на неё иначе.

— Вы предлагаете американскую Перестройку? — спросил Сталин.

Нет, товарищ Сталин. Пантелеймон Кондратьевич прав — не то время и не то место. Я предлагаю обратить против них их же идеалы "свободы" и "демократии". Нарушить монополию на мнение наиболее реакционных, наиболее шовинистических, наиболее империалистических кругов их правящего класса. Показать их обществу, что мир возможен не через победу США в мировой термоядерной войне, а через отказ от истерии. Что СССР не собирается нападать первым. Не потому, что он слаб или боится — а потому, что не только силен, но и достаточно мудр, чтобы просчитать последствия для всех, в том числе и для Америки, и всей планеты. Что американские политики, пугающие своих граждан советскими бомбами и расчеловечивающие советских людей ради подготовки нового мирового пожара, либо сами не ведают, что творят; либо все прекрасно знают, но держат своих же граждан в заложниках неведения; либо сами нуждаются в страхе как в инструменте власти, ибо служат уже не америкнскому народу, а своим корыстным интересам.

Сталин задумчиво постучал трубкой по столешнице.

— Девочка из Айовы против американского империализма?

— — Нет, товарищ Сталин. Не ПРОТИВ американского империализма, а ЗА американскую мечту. В этом её и наша сила, — ответила Анна. Затем помрачнела лицом и зло процитировала :

— "Авторитетом Ленина ударить по Сталину и сталинизму. Затем, авторитетом Плеханова и социал-демократии ударить уже по самому Ленину. Далее, авторитетом "общечеловеческих" ценностей ударить по марксизму и социализму вообще..." — товарищ Сталин, вы же помните, кто, где, когда и зачем придумал это?!

— Мягкий яд, — повторил Сталин — от которого не умирают сразу. Сначала начинают спорить за обеденным столом.

Анна продолжила, уже спокойно :

-В эту игру можно играть вдвоем. И начать нам следует с того, чтобы авторитетом Рузвельта и примкнувших к нему американских Отцов-основателей ударить по Эйзенхауэру и рвущемуся к власти Голдуотеру. Девочка будет говорить не как враг Америки или наш агент влияния — но как ребёнок, чьё детство было отравлено постоянным страхом смерти, и который очень хочет жить. А в контексте — живой пример отдельно взятой простой и честной американской семьи, которая только и делала, что выигрывала в американском образе жизни в те времена, когда США и СССР были если не закадычными друзьями, то добрыми соседями и союзниками против общего врага. Покуда зараженные пещерным антикоммунизмом криворукие политиканы и тупые солдафоны не порушили все великое наслелие Фрэнки Рузвельта и Генри Уоллеса.

И если девочку за эту правду начнут травить, Америка увидит, кого травят. Если ей и ее семье запретят дальнейшие контакты с Россией, пусть даже и самые неофициальные — возникнет неудобный вопрос, так кто же тут на самом деле опустил тот самый "железный занавес"? Если её заставят замолчать, так или иначе — возникнет ещё более неудобный вопрос, почему? Если же ей позволят говорить, она посеет в их общество зерно сомнения.

— Зерно сомнения, — повторил Сталин.

— Да. Такое, из которого в будущем вырастет тот самый хипарский лозунг "не верь никому, кто старше тридцати". Все начинается с малого — со споров на кухне

Пономаренко добавил:

— Анна права, товарищ Сталин. Мы не в силах сделать так, чтобы завтра в США победили коммунисты. Значит, нам надо использовать "баги" в их системе себе на пользу. Конкретно, в их системе "сдержек и противовесов". Американцы ценят свободу слова, право на частное мнение и доступ к информации? Они уверены, что демократически избранное правительство, должно быть подотчетно народу, вплоть до его смещения как не оправдавших доверия? Что ж, они получат прецедент, который покажет, чего на самом деле стоят так почитаемые ими "права", "свободы" и "демократические" институты. Американские правящий класс сделал твёрдую ставку на спарку Голдуотера-Никсона и примкнувших к ним ястребов — поджигателей войны? Им нужно создать противовес через через усиление изоляционистов, пацифистов, церковных миротворцев; матерей, боящихся атомной войны, или что их сыновей отправят воевать на край света ради невнятных целей; фермеров, не желающие платить за ракеты и базы за тридевять земель. Пусть они давят на Вашингтон изнутри.

Сталин молчал. Анна сказала:

— Нам не нужна война с Америкой. Или революция в Америки. Или капитуляция Америки. Нам нужно время. Десять, двадцать, тридцать лет без большой войны и внутренних потрясений. Чёртовы "эндцать лет покоя", которые России всегда так нужны, но которых у нее никогда нет. За это время мы уйдём в космос, укрепим социалистический лагерь, поднимем Азию, создадим такую промышленную и научную мощь, что Америка уже не сможет диктовать условия миру.

Сталин положил трубку в пепельницу.

— А риск?

— Риск есть всегда, — признала Анна. — Американцы попытаются использовать Аманду против нас. Их посольство уже, несомненно, работает. Журналисты будут искать грязь, ложь, постановку. Поэтому нельзя делать визит стерильно-официальным гладким. Пусть Смиты увидят настоящее — улицы, кафе, разговоры, людей. Но без перегибов. Без глупостей и провокаций.

— Значит, спектакль с элементами правды?

— Нет, товарищ Сталин. Правда, только правда и ничего кроме правды. Но не всю правду. И обязательно с правильным освещением.

Сталин усмехнулся.

— Это уже лучше.

Он встал и медленно прошёлся по кабинету.

— Хорошо. Пусть девочка смотрит. Пусть говорит. Пусть американцы видят, что мы её не боимся. Но помните: если эта "Ласточка" принесёт не весну, а слякоть и моровое поветрие, отвечать будете вы, товарищ Лазарева.

Анна не отвела взгляда.

— Понимаю.

— Не думаю, что понимаете до конца, — сказал Сталин. — Но это даже хорошо. Кто всё понимает до конца, тот ничего не делает.

Он вернулся к столу.

— Проект продолжать. Контроль — осторожный. Давления не показывать. Американцев не пугать, но и не отпускать из поля зрения. Пусть думают, что они свободно ходят по Москве. Иногда это полезнее настоящей свободы.

Пономаренко сделал пометку.

Сталин взял папку "Ласточка", открыл её ещё раз и негромко сказал:

— Значит, будем делать им маленькую Перестройку.

Он поднял глаза.

— Только на этот раз — не у нас.

Москва. 20 июня 1956.

Полина пришла утром ровно в девять, как приходила всегда: без опоздания, без суеты, с тем спокойствием, которое в Москве начинало казаться Аманде не чертой характера, а частью службы.

— Доброе утро, — сказала она. — Сегодня в двенадцать вас ждут.

Роберт Смит поднял глаза от газеты.

— Кто?

Полина улыбнулась.

— Увидите. А пока у вас есть время спокойно позавтракать в ресторане.

Слово "спокойно" прозвучало слишком тщательно, и потому Аманда сразу поняла: день будет совсем не спокойным.

Завтрак, однако, оказался превосходным. В ресторане им подали горячие сырники со сметаной, тонкие блины с маслом и вареньем, омлет с зеленью, копчёную рыбу, ломтики сыра, свежий хлеб, чай в стаканах с серебристыми подстаканниками и густой вишнёвый сок. Джулия Смит сперва отказывалась от лишнего, но потом всё же попробовала блины и признала, что они "почти как дома, только иначе".

Дэвид, разглядывая хрустящий хлеб и тарелку с рыбой, сказал:

— Что ж, хоть какое-то хорошее воспоминание останется, если завтра нас отправят в гулаг. Принимают как дипломатов — за счёт этой страны. Страшно представить, сколько такой номер и такие завтраки стоили бы у нас.

— Дэвид, — тихо сказала мать.

— Я просто веду финансовый анализ международной дружбы.

После завтрака они поднялись в номер. Там Джулия сразу велела Аманде переодеться.

— Если нас ждёт кто-то важный, ты должна выглядеть прилично.

Сама она надела лучшее платье, сдержанное и строгое; Роберт Смит был в аккуратном костюме с галстуком. Аманда, немного ворча, тоже переоделась. Один Дэвид заявил, что поедет как обычно.

— Если русская история хочет меня увидеть, пусть видит настоящим.

К одиннадцати пришли Полина и Лючия. Обе были нарядны: шёлковые платья, аккуратные причёски, перчатки, спокойная женственность без лишнего блеска. Полина выглядела почти как актриса перед выходом на сцену, Лючия — как хозяйка салона, привыкшая принимать министров и художников одним и тем же тоном.

Дэвид наклонился к Аманде и прошептал:

— Совсем не похожи на офицеров НКВД, в чинах которого, без сомнения, состоят.

Аманда едва удержалась от улыбки.

Внизу уже ждали машины — три одинаковых чёрных лимузина, тяжёлых и блестящих. В первом сидели люди, которых никто не представил. Семью Смитов усадили во второй. Полина и Лючия сели в третий.

Кортеж тронулся. Аманда смотрела в окно.

Москва не выглядела ни крепостью, ни концлагерем. Люди шли по тротуарам, трамваи звенели, женщины несли сумки, мальчишки перебегали улицу перед машинами и тут же получали окрик от милиционера. Всё было слишком обыкновенным.

И именно это пугало. Она хорошо помнила, как её родной Де-Мойн за несколько дней превратился в нечто иное: улицы — в коридоры страха, знакомые дома — в подозрительные объекты, соседи — в свидетелей, а полиция — в силу, от которой надо прятаться. Оказалось, для этого нужно совсем немного: ввести войска, натянуть колючую проволоку, объявить подозрительных опасными — и город меняет лицо быстрее, чем человек успевает понять, что случилось.

Красная площадь открылась внезапно. Она была такой, как на картинках в журнале мистера Сполдинга: широкая, строгая, почти театральная. Кремлёвские стены и башни поднимались рядом — красные, древние, непробиваемые. Русская Бастилия? Русский Тауэр? Место, где власть сидит веками и не любит, когда к ней подходят слишком близко?

— Это построили ещё до того, как Колумб открыл Америку, — сказал Дэвид. — Тут уже сидел жестокий русский царь и приказывал рубить головы недовольным.

— Спасибо за экскурсию, профессор, — сказала Аманда.

Машины подъехали к одной из башен и остановились перед воротами. У ворот стояли солдаты с автоматами. Не декорация, не музейная стража — настоящие, настороженные, с неподвижными лицами.