* * *
Светает.
Хатку тоже подожгли — нечисть ведь как, гадит, где обитает, выедает жизнь из всего. Потому и заметна, и ищет, где поглуше. Вот потому и нужны гончие псы. Но им надо возвращаться в свою конуру.
Когда они возвращались по заброшенному полю, пахло лугом и утренней влагой — родным пахло, знакомым. Хорошо, и на душе благостно.
Табор ушел. Пусто, только черные проплешины кострищ видны в вытоптанной траве. Мусор всякий валяется.
— Бежали. Хорошо — никаких горластых баб нету. Слышь, Старший, может, и нам того?
— Что того?
— Ну, бежать отсюда. Говорят, немцы уже под Минском, а я в войне участвовать не подписывался.
— Ты забыл?..
— Да знаю я! — И плечом так раздраженно повел. Будто дернулся — там у него шрам остался, зарос диким мясом и по плохой погоде ноет. — Только вперед ногами. Знаешь, никого больше над нами нету — всем плевать. Может, и нам плюнуть? Да и рвануть куда-нибудь. Пока золотишко еще водится — примут везде. И работенка для нас найдется какая-никакая.
— Не могу я, Младший, не могу.
— Старый пес предан своему хозяину? — Ни капли издевки в голосе. Младший все понимает.
Да, старый пес. Гончая, которая не в силах остановится, когда видит добычу. И остановится нельзя, потому что он больше ничего не умеет. Кому он станет нужен? И сейчас мало кто озаботиться, кроме, пожалуй, Младшего. Да и тот, во как заговорил!
Пустота внутри, пустота — вокруг. Только вокруг все пахнет травами, а внутри — памятью и старьем. Не его это время, чужое. Вражье.
Пора уходить? Нет! Старший еще пободается с неумолимым временем, побарахтается. И пусть все идет в ад.
— Я остаюсь, Младший. А ты... Поступай, как знаешь.
— Тогда держи.
Металлический диск летит в висок, но рука успевает раньше. Побарахтаемся? Младший улыбается, разворачивается на каблуках и уходит по пыльной дороге, ведущей к Минску. Старший разжимает кулак.
На ладони латунный, грубой чеканки медальон. С одной стороны — волчья морда, а с другой латинское VII. Седьмое отделение, значит. Еще долгое время старый человек смотрит в спину уходящего. Двойки больше не будет — это точно. Если и припишут к Старшему еще кого, то уже не скоро. Если, конечно, припишут.
Пахнет клевером, свежим сеном. Пахнет утром, но старый пес чувствует: над страной заходит солнце, и впереди долгая, долгая ночь. Штормовая, "воробьиная".
43
Соловьева К. Красная Нить 26k Оценка:9.63*16 "Рассказ" Фэнтези, Мистика, Сказки
Кристина Соловьева
Красная нить
Есть на свете много худого. И люди порой встречаются недобрые, завистливые, подлые. Так и норовят гадость сделать. И боги гневаются, мор на род людской насылают. Всяко бывает.
Но не сыщешь вовек ничего страшнее и опаснее женщины обманутой.
— Думай обо мне, все время думай, — приговаривала Велимья, повязывая на руку возлюбленному Далибору шнурок, свитый из невесомых льняных нитей. — Обещаешь?
— Обещаю, — кивнул тот нехотя.
А сам глаза прячет, не глядит на нее, хмурится, руку отнять торопится.
Почуяло сердце велимьино недоброе, кольнуло его больно, будто иголкою. Отбросила девица мысли худые, черной кошкою в сердце крадущиеся, улыбнулась через силу, клубок льняной в рукав широкий спрятала, ни слова не сказала.
Сызмальства были Велимья с Далибором знакомы. Когда девице пятнадцать годков стукнуло, поняла, что влюблена не на шутку. А весною цветущею того же года признался Далибор, что тоже к ней неровно дышит. С тех пор они неразлучны сделались. Месяцы проносились один за другим в сладком любовном томленьи: Далибор в любви клялся, подарки незатейливые таскал — то колечко медное, то ожерелье из монеток. Только вот замуж не звал. Велимья ждала, надеялась, не подпускала к себе никого, женихов хороших тыквой одаривала, на порог не пускала. Да только все напрасно. Уже и слушок недобрый по селу пошел, что, мол, пустая девка, да бесчувственная, что твое корыто, потому от нее мужики за версту и держатся.
А Далибор с каждым днем холоднее да неразговорчивее становился. Подарки тоже как-то неожиданно закончились. Опечалилась Велимья, но спросить ни о чем не смела — вдруг рассердится муж будущий, и найдет себе другую, что мудрее окажется, да смолчит.
Все бы ничего, да только однажды конец пришел вольной жизни сельской вместе с врагом окаянным. Мужи, один за одним, воевать отправлялись. Настал вскоре и далиборов черед. Не хотела его Велимья отпускать, тревожно на сердце было, да только разве ж его удержишь, коли все без нее решил?
— Пойми ты, Велька, я же жить не смогу, зная, что пока в погребах с бабами, да стариками отсиживаюсь, братья мои на войне погибают!
Подумала Велимья, поплакала, богам себя вверила, о судьбе возлюбленного каждый день молиться обещала, да и отпустила.
Когда прощаться пора пришла, вздохнула Велимья, к груди возлюбленного прижалась. Но тот ее не обнял, отстранил, лба губами холодными коснулся, да был таков.
Долго Велимья глядела ему вослед против солнца восходящего. Глаза от света яркого резало, по щекам слезы текли, а она будто и не замечала ничего вовсе. Только губами побелевшими шевелила, шептала, словно заклинание:
Пускай тебе помогут боги,
Куда б не повели дороги,
Пусть будет твердою рука,
И тень от вражьего клинка
Тебя не тронет. Не забудь,
Что ждет тебя обратный путь,
Что ждет любимая домой...
Вернись назад... Вернись живой...
* * *
Рваные серые тучи плыли над полем брани, затягивая небо тяжелым саваном. Черными призраками кружили вороны в предвкушении трапезы. На стягах вражьих кровавым пятном багровело мертвое солнце.
Сердце замерло, стучать вовсе перестало. Далибор крепче рукоять меча стиснул: тот того и гляди выскочил бы из взмокшей от страха ладони. Во рту пересохло, горло резануло, будто лезвием, дышать враз стало нечем. Далибор не успел и подумать о том, что бежать надо, а тело уже само двигалось, да глаза в поисках лазейки рыскали. Да как тут незаметно из строя-то выйдешь? Оглянулся, а на него в упор воин суровый, в летах, с проседью в бороде, да в шрамах весь, глядит. Неодобрительно глядит, сощурившись, будто заподозрил что неладное. Далибор моргнул и на место вернулся, сам себя за трусость проклиная.
Выглянул из-за плеча товарища и вновь ужаснулся: враг стеной стоял от берега одной реки до берега другой. Ни прорваться, ни обойти.
Закрыл Далибор глаза и сделал шаг вперед...
* * *
Ночь.
Тишина стояла вокруг, только сверчки, да кузнечики стрекотали в высокой траве. Велимья шла по полю босая, пропуская через пальцы мягкие пшеничные колосья. Ей снова не спалось. Пять лун минуло с тех пор, как началась война. Ни весточки, ни полсловечка не получила Велимья от возлюбленного. От других мужей, впрочем, тоже вестей и не было. В селе, казалось, жизнь и не поменялась вовсе, а все одно каждое утро с петухами поднимаясь, готовили себя жители к тому, что в любой момент недруг в двери постучится. То и дело по ночам можно было услышать, как бабы за закрытыми дверьми плачем заливаются, да нестройных хором псы дворовые подвывают. Велимью тогда совсем тоска брала, сон не шел, и она, в чем была, в поле уходила, от села подальше. Но верила, чувствовала, что Далиборушка ее живой, что помогло заклинание. Нет сильнее оберега, чем любовь.
Шла она, шла, глядь — навстречу толпа. Пригляделась и в одном мужа красавицы Любавы признала. Слухи в селе хаживали, что, дескать, ведьма она. Не может баба такой красивой быть, все это происки темных сил, и мужа ейного, Пересвета, не иначе как мракобесы охмурить помогли. Следом за Пересветом другие выходили, и каждого девица узнавала, в пояс кланялась, словом добрым приветствовала. То мужи с войны возвращались. Да только Далибора среди них не было. Велимья расспрашивать пыталась, что да как, да воины в ответ молчали, хмурились, глаза отводили.
"Неужели помер голубчик?" — не могла поверить девица.
Глаза защипало, все вокруг расплываться стало.
Пересвет по плечу ее погладил:
— Не реви, Велька, жив твой Далибор.
— Так почему же он с вами не пришел, Пересветушка? — всхлипнула Велимья. — Ни весточки, ни полсловечка от него не пришло. Знака не подал, что жив — здоров. Аль забыл меня совсем?
Пересвет, знай себе, молчит, с ноги на ногу переминается. Решила Велимья, что, быть может, Далибора война искалечила, и он потому себя показать стыдится.
— Да коли изувечен он, все одно, я его безногого и безрукого любить буду!
— Да лучше бы на куски его порубили, Далибора твоего! — не выдержал кто-то из мужей.
Велимья опешила: на нее глядел дядька Святослав, сосед ее по двору. Для него война не в новинку была. Еще в Великую мальчишкой едва богам душу не отдал, когда разве что с ног не валившийся, без еды, воды и сна раны перевязывать помогал. Отца его на той войне порешили, так он его место в строю занял. Двенадцать лет ребятенку было...
Не успела Велимья и рта раскрыть, как Святослава другой муж поддержал. Имени его Велимья не знала, на окраине он жил, нелюдим был, не женат, только и встречала его девица, что по утрам у колодца. Лицо у него было суровое, морщинами испещренное. Да только видно было, что морщины те не от старости вовсе...
— Грош цена жениху твоему, — сказал он хрипло. — Встретил бы, сам зарубил за милую душу...
— Да что же вы говорите-то такое люди добрые?! — всплеснула руками Велимья, не веря, что все с нею происходит. — Что нашло на вас? Аль собаки вас покусали бешеные? Аль дыхание врага ядовитое помыслы ваши отравило?
— Предатель он, Далибор этот! — выкрикнул кто-то из толпы. — Паршивый пес к врагу сбежал, хвост поджавши, за девку нас с потрохами продал!
Велимья почувствовала, как земля у нее из-под ног уходит.
— Это как же понимать, люди добрые? Как же так?.. — разом ослабевши, проговорила Велимья. — Неужто правда?..
— Мужайся, Велька, — погладил ее по плечу Пересвет и поспешил к селу. В избах уже огни зажигались — будто чуяли бабы, что мужья их воротились.
Велимья осталась одна— одинешенька посреди поля. Стояла, покуда не рассвело. Потом солнце золотое взошло неторопливо, царственно. Велимья слезы вытерла, да к дому Любавы-ведьмы направилась.
* * *
Далибор, согнувшись, на краю роскошной кровати сидел, что, пожалуй, только царственным особам полагалась, да на жену свою глядел, через плечо обернувшись. Та на шелковых простынях распласталась, в чем родилась, совсем на односельчанок далиборовых непохожая. Волосы ее чернющие густые по подушкам вышитым разметались, кожа белее заморского мрамора в свете восходящего солнца переливалась. Красавица, что ни говори. Это тебе не Велька конопатая с тонкими косичками, серыми, будто хвостики мышиные.
Вспомнилась Далибору любовь прежняя, нахмурился он, попытался образ отогнать, а она перед ним так и стоит, с косичками своими. На запястье глянул, где шнурок льняной белел, дернул, сорвать попытался, да не тут-то было — накрепко завязала Велимья. Потянулся было за ножом, да жена тут проснулась, неуловимым движением под руку к нему нырнула, да ластиться принялась, и так и эдак. Тут уж ему не до шнурка стало...
* * *
— Смотри, Велимья, назад пути не будет, — приговаривала Любава, в салфетку что-то заворачивая.— Сделанного потом не исправишь. Трижды подумай...
А та и не слушает, слезами горькими заливается, горюшком горьким упивается. Любава головой покачала, да голос повысила:
— А ежели слукавили мужики, утаили чего? Аль в заблуждение тебя ввели по незнанию? Может и не было предательства, может, головушку буйну сложил Далиборушка за земли родные, а на него теперь наговаривают, окаянные?
— Да как же так, Любавушка? — всхлипнула Велимья. — Сам Пересвет о том сказывал, якобы Далиборушка на змею заморскую меня выменял, за злато, серебро, да перину мягкую любовь нашу и землю родную продал. Неужто мужу твоему верить нельзя?
Повздыхала Любава, да сверток в руке безутешной девицы сунула.
— На вот, держи. Сделаешь все, как я сказала. Ошибешься хоть в одном шаге, в одном слове — не будет тебе спасу от лиха. Тьма тебя утащит, косточек потом не соберем. Сверток до полуночи не разворачивай, из дому до заката не выходи. Лапти не надевай. Косы на ночь не заплетай.
Кивнула Велимья, сверток руками дрожащими приняла, к себе прижала, на Любаву с благодарностью смотрит, аки щенок дворовый, коего хозяева только пинками кормили, а тут вдруг приласкали ни с того ни с сего. Любава, знай, головой качает, да вздыхает тяжко.
— А теперь повторяй за мной...
* * *
Ночка темная, даже звезды, и те попрятались. Вышла Велимья из дому в одной сорочке до пят. Платок на землю упал, и волосы ручейком серебристым вдоль спины заструились, заиграли на ветру. Сверкала речка в свете луны полной, омывала волнами ледяными белые ноги девичьи, да дальше по своим делам торопилась.
Развернула девица сверток, а там клубок лежит, тот самый, из которого она для возлюбленного шнурок вязала. Ветер любавину расшитую салфетку из рук вырвал, да в реку бросил. Воды быстрые подхватили, с собой унесли, а Велимья, глядя ей вслед, прошептала:
— Как солнцу с луною не суждено встретиться, как льду и пламени невыносимо рядом находиться, так и нам отныне не быть вместе.
Слезы подступили, полились по щекам, ком в горле не давал ни слова вымолвить. Да только ничто уже Велимью остановить не могло, решила все, не отступится. Предатель должен наказание понести. Не от рук друзей бывших, коих на поле брани оставил, так от женщины, коей в верности клялся, да сдержать данное слово не сумел.
Протянула девица руки к луне, клубок на ладонях держа, да молвила, едва на рыдания не срываясь:
Нитку тонкую, нитку белую
Завяжу рукою несмелою.
Завяжу на удачу милому,
Станет пусть любовь нерушимою.
Буду верной тебе подругою,
И беречь для тебя себя буду я,
Но коль слово нарушишь данное,
Не стерплю, не прощу обмана я.
Нитка белая, нитка тонкая
Пусть ужалит тебя иголкою,
Пусть твоею напьется кровушки
На рассвете под пенье соловушки.
Смерть накроет тяжелым саваном,
По тебе ронять слезы не стану я.
Не взойдет для тебя солнце ясное.
Нитка тонкая, нитка красная...
Потемнели враз воды, забурлили, вспенились. Заиграл клубок в серебристых лучах лунных, заискрился. Потом вдруг тяжелый стал, липкий, мокрый, будто кровью обагрился. Вскрикнула Велимья, клубок выронила, он в реку и ухнул. А та в воды свои его безропотно приняла, укрыла, спрятала. Пошарила Велимья рукой по дну, да так клубок и не отыскала. Погоревала, поплакала, но делать нечего, да и пора пришла домой возвращаться.
Не иначе как боги все подстроили. Ну и пусть. Лишь бы заклинание помогло...
* * *
Звезды мерцали на черном бархате небосвода, словно россыпь каменьев драгоценных. Сквозь настежь распахнутые окна дивное пение соловья слышалось. Ветерок с моря чуть занавески невесомые трогал, чарующий аромат жасмина с собою приносил.
