Присоединение обеих Америк — с их ресурсами и возможностями — превратило бы Европу из бедного и маргинального региона в центр потенциальной глобальной гегемонии. При другом развитии событий этого могло бы и не случиться. Если бы китайские завоеватели первыми пришли в Северную и Южную Америку, мы бы теперь считали эти территории частью "Востока", и международная линия дат, вероятно, проходила бы через Атлантику.

Примечания

1. J. L"pez de Toru, "La conquista de Gran Canaria en la cuarta d"cada del cronista Alonso de Palencia," Anuario de estudios atl"nticos 16 (1970):325-94.

2. M. R. Alonso Rodr"guez, "Las endechas a la muerte de Guill"n Peraza," Anuario de estudios atl"nticos 2 (1956): 457-71.

3. M. Ru"z Benitez de Lugo-M"rmot, Documentos para la historia de Canarias (Las Palmas: Gobierno de Canarias, 2000), 35.

4. J. Alvarez Delgado, "Primera conquista y colonizaci"n de la Gomera," Anuario de estudios atl"nticos 6 (1960): 445-92.

5. J. Viera y Clavijo, Historia de Canarias, 3 vols. (Madrid: n.p., 1771-75; vol. 2, 1773), 2:151-55.

6. F. Solis, Gloria y fama mexica (Mexico City: Smurfit, 1991), 98-112.

7. R. A. Covey, How the Incas Built Their Heartland (Ann Arbor: Univ. of Michigan Press, 2006), 52.

8. Covey, Heartland, 227.

9. Covey, Heartland, 219.

10. T. N. D'Altroy, The Incas (Oxford: Blackwell Publishing, 2002), 104.

11. Covey, Heartland, 151.

12. D'Altroy, Incas, 95, 173.

13. D'Altroy, Incas, 97.

Эпилог

Мир, в котором мы живем

История не имеет линейного направления. Она мечется и шатается, вертится и крутится, но никогда не движется надолго в одном направлении. Люди, которые в нее вовлечены, пытаются указать ей пункты назначения. Но все мы движемся в разных направлениях, стремимся к разным целям и склонны сводить на нет влияние друг друга. Когда тенденции сохраняются в течение короткого периода времени, мы иногда приписываем их "судьбоносным людям", или "творцам истории", или великим движениям — коллективно героическим или близоруким, — или огромным безличным силам или законам социального развития или экономических изменений: классовой борьбе, например, или "прогрессу", или "развитию", или какой-то другой форме Истории с большой буквы. Но обычно за великими переменами стоит какое-то случайное событие, которое невозможно обнаружить. История — это система, напоминающая погоду: взмах крыльев бабочки может вызвать бурю.

Поскольку история не имеет линейного направления, у нее нет поворотных моментов. Вернее, их так много, что вы могли бы с таким же успехом попытаться разогнать торнадо, как и попытаться разобраться в них.

Случайные мутации, однако, иногда оказывают долговременное воздействие на историю, как и на эволюцию. Эволюция, как правило, представляет собой плохую модель для понимания истории, но в некотором смысле она предлагает полезные аналогии. В ходе эволюции внезапная, беспричинная и непредсказуемая биологическая мутация пересекается с невероятно медленными изменениями, которые трансформируют окружающую среду. Какое-то время что-то работает — большое тело рептилии, цепкий хвост, расширенный череп — и новый вид какое-то время процветает, прежде чем превратиться в ископаемое. Аналогичные изменения происходят и в человеческих сообществах. Какая-то группа или общество приобретает отличительную черту, происхождение которой мы пытаемся — обычно безуспешно — объяснить. Поэтому она переживает период заметного успеха, обычно заканчивающийся катастрофой или "упадком", когда общество претерпевает неустойчивые изменения, или когда окружающая среда — культурная или климатическая — меняется, или когда люди в каком-то другом месте получают выгоду от еще более выгодных инноваций. Мы исследуем прошлое, чтобы обнаружить те моменты мутации, попытаться идентифицировать те случайные конвульсии, которые на короткое время кажутся образцом хаоса. Это все равно, что смотреть на сейсмограф и замечать первое отклонение стрелки.

Характерные черты нынешней модели достаточно заметны. Мы живем в мире, переживающем демографический взрыв. Западная гегемония (которую Соединённые Штаты в настоящее время осуществляют практически в одиночку и имеют мало шансов сохранить ее надолго при нынешних издержках) управляет миром, наряду с глобальными взаимосвязями и постоянно растущей глобальной экономической взаимозависимостью. Другие особенности, которые, вероятно, мы все можем заметить, включают культурный плюрализм и порождаемую им напряженность; конкурирующие религиозные и светские ценности — с вытекающей отсюда интеллектуальной неопределенностью; культурные войны, грозящие перерасти в "столкновения цивилизаций"; быстрый технологический прогресс; переизбыток информации; стремительную урбанизацию; чрезмерное потребление; растущий разрыв в уровне благосостояния; дорогостоящие, но эффективные медицинские приоритеты; и экологическую тревогу. Ближе всего к универсальным ценностям (кроме, возможно, одержимости здоровьем) находятся разновидности индивидуализма, которые благоприятствуют некоторым широко распространенным тенденциям, например, представительным формам правления, кодифицированным правам человека и либеральной экономике. В то же время наш мир подвержен колебаниям, лавируя без особого чувства последовательного направления, колеблясь между пристрастиями и противоядиями. Войны чередуются с отвращением к войне. Поколения, отчужденные от своих родителей, воспитывают своих детей как своих друзей. Периоды чрезмерного социального и экономического планирования сменяются периодами безрассудного дерегулирования. Люди, пресытившиеся вседозволенностью, возвращаются "к истокам".

Этот мир уже выглядит обреченным на вымирание. Могущество Запада идет по пути динозавров прошлого. Соединенные Штаты — последний страж западного превосходства — находятся в относительном упадке, поскольку им бросают вызов страны Восточной и Южной Азии. Плюрализм все больше выглядит как путь к решающему противостоянию, а не как панацея для мира. Демографические тенденции на глобальном уровне, вероятно, идут вспять. Капитализм, похоже, потерпел неудачу и теперь клеймится как жадность. Реакция против индивидуальных излишеств заставляет мир возвращаться к коллективным ценностям. Страх перед террором подавляет права; страх перед экономической рецессией подрывает свободу рынка. Уровень потребления и урбанизацию в последнее время просто невозможно устойчиво поддерживать на фоне изменений окружающей среды. Общество одноразового использования отправляется на свалку. Люди, которые чувствуют, что "современности" приходит конец, провозглашают наступление "эпохи постмодерна".

Однако этот обреченный мир все еще молод: 1492 год, на первый взгляд, кажется слишком отдаленной точкой времени для поиска истоков того мира, в котором мы живем. По-настоящему стремительный рост населения во всем мире начался только в XVIII в. Соединенные Штаты появились на политической карте мира только в 1776 г. и стали уникальной сверхдержавой лишь в 1990-х гг. Набор идей, которые мы связываем с индивидуализмом, секуляризмом и конституционными гарантиями свободы, на самом деле сложился только в движении, которое мы называем Просвещением в Западной Европе и некоторых частях Америки XVIII в., и даже тогда им пришлось бороться за выживание — обескровленным Французской революцией и преданным романтизмом.

Большинство других особенностей нашего мира были едва заметны до XIX в., когда индустриализация расширила возможности западных империй и сделала возможной по-настоящему глобальную экономику. Большая часть интеллектуальных основ, привычных в современном мире, была новой в начале XX в. — в период возникновения теории относительности, квантовой механики, психоанализа и культурного релятивизма. Индивидуализму пришлось вести войну против коллективизма. Демократия, столкнувшаяся с тоталитаризмом, одержала убедительную победу только тогда, когда ХХ век подходил к концу. Защита окружающей среды превратилась в мощную мировую идеологию только в последние сорок лет или около того. Некоторые научные и технологические достижения, формирующие наш образ мышления и жизни, а также наши характерные страхи, появились совсем недавно — ядерное оружие, микроинформационные технологии, ДНК-генетика, модные в настоящее время методы борьбы с болезнями, методы производства продуктов питания, которые сегодня кормят мир. Эти внезапные и стремительные изменения являются напоминанием о том, что "современность" (термин, который, охватывая разнообразие более или менее эквивалентных концепций, представляет собой способ самоопределения каждого поколения) никогда не начинается, а постоянно обновляется.

В любом случае, было бы ошибкой предполагать, что истоки всегда отстоят далеко, или что исторические события подобны крупным видам животных с длинной родословной, или крупным растениям с длинными корнями. Один из уроков нашего времени для людей моего возраста или старше заключается в том, что перемены происходят внезапно и непредсказуемо. Прошлое с давно устоявшейся траекторией неожиданно меняет направление развития. Мы, люди среднего возраста, которые даже не прожили нормальной жизни, стали свидетелями краха Британской империи, окончания холодной войны, преодоления разногласий в Европе в рамках "все более тесного" союза, распада Советского блока. Предполагаемая национальная идентичность коренных народов претерпела изменения. Например, англичане — соотечественники моей матери, — которых мой отец описывал после Второй мировой войны, с их поджатыми губами и зонтиками, такими же плотно сжатыми, как и их разум, превратились в людей, которых он больше не узнает: таких же сентиментальных и склонных к самовыражению, как и все остальные. Напряженные губы стали дрожать. Испанцы — соотечественники моего отца — изменились так же сильно, но за еще более короткое время. Ценности аскетизма, трезвости, донкихотства и ярко выраженного догматического католицизма, которые я знал в детстве, исчезли, уступив место потребительству и обуржуазиванию. Испания больше не является чем-то особенным, как гласили туристические лозунги. Почти каждый народ претерпел столь же радикальные изменения в своем характере.

Структуры, основанные на классовом и половом признаках, сегодня неузнаваемы по сравнению с теми, что были в моем детстве. Мораль — обычно наиболее устойчивая составляющая общества, в котором она принята, — претерпела метаморфозу. Геи могут усыновлять детей — новшество, которое поколение моих родителей не могло и представить. Папа римский молился в мечети. Почти каждое утро, как Рип ван Винкль, мы просыпаемся в новом мире. Мне трудно понять язык моих студентов: у нас больше нет общих культурных ориентиров, мы не знаем одних и тех же историй, не узнаем одни и те же символы. Когда я ищу в классе что-то общее для всех нас, мне кажется, что мы едва ли когда-либо смотрели одни и те же фильмы или заучивали одни и те же рекламные слоганы. Наиболее поразительно резкие изменения произошли в окружающей среде: таяние ледяного покрова, высыхание морей, уменьшение площади тропических лесов, разрастание городов, нарушение "озонового слоя", вымирание видов с беспрецедентной скоростью. Мир, в котором мы живем, кажется, был создан за одну жизнь. Он настолько изменчив, настолько непостоянен, что отсчитывать начало его зарождения примерно половиной тысячелетия и датировать 1492 годом кажется почти странным.

Я думаю, что самая большая перемена, которая произошла в моей дисциплине за время моей жизни, заключается в том, что мы, историки, более или менее отказались от поиска долгосрочных истоков. То, что мы привыкли называть "longue dur"e" ("эпохой большой продолжительности" (фр.)), рухнуло, как разобранный телескоп. Когда мы хотим объяснить закат и падение Римской империи, мы больше не поступаем так, как Эдвард Гиббон в своей классической книге на эту тему, и не возвращаемся к эпохе императоров династии Антонинов (которые в свое время жили очень хорошо), а говорим, что миграции в конце IV и начале V веков спровоцировали внезапный и неуправляемый кризис. Когда мы пытаемся объяснить гражданскую войну в Англии 1640-х гг., мы больше не оглядываемся, как это делал Маколей, на традиции, предположительно восходящие к "германским лесам" или даже к предполагаемому "возвышению парламента" или "буржуазии" в Англии позднего средневековья и периода Тюдоров, а обращаем внимание на то, что английское правительство было доведено до предела своих воможностей из-за войны с Шотландией, которая началась за четыре года до того, как разразилась гражданская война. Чтобы объяснить Французскую революцию, мы больше не следуем примеру Токвиля в его непревзойденной истории, и не обращаемся к правлению Людовика XIV, а считаем решающим фактором финансовые условия 1780-х гг. Чтобы понять начало Первой мировой войны, мы больше не поступаем так, как Альбертини, и не обвиняем недостатки дипломатической системы XIX в., которая на самом деле довольно успешно поддерживала сохранение мира, а ищем причины в относительно внезапном крахе этой системы в годы, предшествующие войне, или даже в неполадке расписания железных дорог 1914 г., которые, согласно печально известной теории Тейлора, сделали мобилизацию армий необратимой, когда она уже началась.

Тем не менее, уже давно призванием историков было пролистывать прошлое в поисках ранее незамеченных истоков наиболее значимых событий каждой эпохи. С удивительным единодушием поиски истоков большинства особенностей современного мира привели нас в XV или XVI век, в Европу. Авторы большинства учебников все еще отмечают переломный момент около 1500 г., начиная с этой даты новый том или раздел. Некоторые из них до сих пор называют это началом современного мира. Историки — даже те, кто не одобряет традиционную периодизацию — вольно называют несколько столетий, предшествовавших примерно 1800 году, "периодом раннего Нового времени".

Например, интеллектуальные движения, которые мы называем Возрождением и Реформацией, стали ассоциироваться с утверждениями или предположениями о том, что они сделали возможным современное социальное, политическое, культурное, философское и научное развитие. Деяния европейских исследователей и завоевателей по всему миру являются убедительной отправной точкой для современной истории империализма и глобализации. В учебниках "начало современности" обычно датируется 1494 годом, когда французское вторжение в Италию предположительно высвободило влияние эпохи Возрождения и начало распространять его по всей Европе. Некоторые писатели заявляли, что такие предполагаемые составные черты современной мысли, как скептицизм, секуляризм, атеизм, капитализм и даже иронический юмор, восходят к средневековой еврейской традиции, и утверждали, что проникновение этих идей в европейский мейнстрим началось с принудительного обращения испанских евреев в христианство 1. Эти утверждения не соответствуют действительности, но наводят на размышления в данном контексте, поскольку самый большой всплеск обращений почти наверняка произошел в 1492 году, когда все евреи, отказавшиеся от крещения, были изгнаны из испанских королевств.