Канун трагедии А.О. Чубарьян

Для Сталина были неясны намерения Гитлера после победы над Францией: обратится ли он к подготовке вторжения в Вели­кобританию или примет какие-либо иные решения. После за­хвата Германией практически бблыпей части Европы и усиле­ния хотя и скрытых, но очевидных для Москвы противоречий с Германией перед советскими лидерами все более вставал вопрос о безопасности страны и создании более благоприятных усло­вий на случай столкновения или даже войны с Германией. И в этом плане Сталин явно стремился продвинуться на Запад и предотвратить германское проникновение, преобладание или даже захват Прибалтики. И это обстоятельство также побужда­ло Москву ускорить решение прибалтийской проблемы.

Советское руководство понимало, что не могло быть и речи о серьезной реакции в оккупированных Германией европей­ских странах на какие-либо акции СССР в Прибалтике или в других районах. Вместе с тем оно, видимо, постоянно опасалось возможных секретных договоренностей между Германией и Англией, хотя заявление нового британского лидера У. Черчил­ля о том, что Англия будет вести войну с Германией до победно­го конца, несколько успокаивало. Именно в те дни впервые за много месяцев Сталин лично принял нового британского посла в Советском Союзе Стаффорда Криппса, но, как известно, дальше этого жеста дело не пошло.

В условиях, когда вся Европа была потрясена столь быстры­ми германскими победами и когда можно было ожидать немец­кое продвижение на Юг, Юго-Восток Европы и на Балканы, ви­димо, Сталин и решил ускорить решение прибалтийской проб­лемы. Мы не располагаем документами о каких-либо заседани­ях Политбюро, касающихся обсуждения вопросов внешней политики. Но, учитывая дальнейший ход событий, можно пред­положить, что, получив известие о выходе 20 мая немецких войск к Ла-Маншу и фактическом разгроме Франции, совет­ское руководство, видимо, немедленно приступило к действи­ям в Прибалтике. С учетом многочисленных фактов из донесе­ний советских послов об усилении левых сил в Прибалтийских странах, скорее всего, в Москве полагали, что наступила благо­приятная ситуация для изменения политической ориентации этих стран и реализации советских намерений.

Сначала сценарий был похож на сентябрьские действия СССР, когда главным требованием Советского Союза было со­гласие Прибалтики на размещение там советских войск. И на этот раз в конце мая 1940 г. это требование было одним из клю­чевых. В качестве повода для резких заявлений в Москве выбрали информацию об исчезновении нескольких советских военнослужащих в Литве. Вообще она фигурировала в заявле­ниях СССР еще в начале мая. Но именно после 20 мая в Моск­ве не только вновь вернулись к этому вопросу, но и сделали его основным. Действия литовских властей квалифицировались как "похищение военнослужащих и как провокационные дей­ствия, чреватые самыми тяжелыми последствиями"29. 30 мая в "Правде" появилось официальное сообщение ТАСС, состав­ленное в жесткой форме.

В Литве советские демарши вызвали серьезное беспокойст­во. В этой связи отметим мнение о ситуации в Каунасе латвий­ского посла в Литве. Он писал министру иностранных дел Мун— терсу в Ригу, что 25 мая Молотов вызвал литовского посла в Москве и представил ему два документа, в которых речь шла именно об исчезновении советских солдат. По словам латвий­ского дипломата, литовский министр Урбшис опасается, что Москва имеет более широкие цели. Он чувствует, что совет­ская акция может касаться и Латвии и Эстонии30. Через два дня латвийский посол снова информировал Ригу, что в Каунас прибыл русский генерал А. Д. Лактионов, но он не имел контак­тов с литовскими властями.

Все это вызывало беспокойство в Каунасе. Правительство впало в депрессию. Никто не сомневается, что русские готовят что-то весьма неприятное и, возможно, выдвинут новые требо­вания31.

Спустя несколько дней латвийский посол в Лондоне сооб­щал в Ригу, что состоялась обычная регулярная встреча балтий­ских послов, на которой литовский посол информировал о со­ветских требованиях, о вызове премьер-министра Литвы А. Меркиса в Москву. Эстонский посол заявил, что русские вы­двигают требования к Эстонии, в частности касающиеся арен­дуемой русскими военно-морской базы в Палдиске. Все бал­тийские дипломаты задавались вопросом, что все это могло бы означать. Они полагали, что применительно к Литве, может быть, речь идет об увеличении гарнизонов или создании специ­альной полиции, или все это вызвано страхом перед активно­стью Германии32.

Перед отлетом в Москву 10 июня литовскому министру ино­странных дел Урбшису, по его словам, было неясно, чего дейст­вительно хотят в Москве33. 11 июня латвийский министр ино­странных дел Мунтерс имел встречу в Риге с заместителем нар­кома обороны Лактионовым и советским послом Деревянским, на которой советский генерал осуждал инциденты в Литве. В це­лом вся беседа, как сказал Мунтерс, была живой и дружеской34.

Главным объектом давления Москвы оставалась Литва, Латвии и Эстонии никаких требований пока не предъявлялось. Латвийский посол в Каунасе сообщил 11 июня, что на встрече с литовскими представителями в Москве советские официаль­ные лица впервые критически заговорили о военном сотрудни­честве трех стран в военной области, и в частности о подписа­нии Литвой военного соглашения с Латвией и Эстонией35. Все это вместе взятое начало беспокоить уже не только власти Лит­вы, но также Риги и Таллина.

3 июня последовал приказ наркома обороны СССР, по кото­рому войска, размещенные в Прибалтике, переходили в непо­средственное подчинение заместителя наркома А.Д. Лактио­нова36.

7 июня в Москву прибыл премьер-министр Литвы А. Мер— кис. В беседах с ним Молотов обвинил литовское правительст­во в нелояльном отношении к СССР, охарактеризовал Балтий­скую Антанту как военный союз, направленный против Совет­ского Союза. 11 июня в беседе с Молотовым принял участие и министр иностранных дел Литвы Ю. Урбшис, уже имевший опыт переговоров с советскими представителями в конце сен­тября—начале октября 1939 г.

На встречах с литовскими лидерами Молотов прежде всего потребовал принять меры против министра внутренних дел и начальника полиции Литвы. 14 июня он заявил о необходимо­сти изменения состава литовского правительства с тем, чтобы оно "честно выполняло бы договор о взаимопомощи" и согла­силось на пропуск на территорию Литвы дополнительных час­тей Красной Армии (имелось в виду еще 9—12 дивизий)37. В тот же день требования, изложенные Молотовым, были оформле­ны как официальное заявление советского правительства.

Помимо вопроса о похищении советских военнослужащих в заявлении делался особый акцент на вступление Литвы в во­енный союз с Латвией и Эстонией. Это превратило так называ­емую Балтийскую Антанту в военный союз, направленный против Советского Союза, что является нарушением советско— литовского Договора о взаимопомощи38.

В сложившейся ситуации литовский президент Сметона на­стаивал на сопротивлении Красной Армии, однако генерал В. Виткаускас отказался от этой идеи. 15 июня в 9 час. 45 мин Ю. Урбшис сообщил Молотову о принятии советских требова­ний и о создании нового правительства Литвы во главе с гене­ралом С. Раштикисом39. Президент Сметона и сопровождав­шие его лица перешли границу Германии. Временным прези­дентом Литвы был объявлен премьер-министр А. Меркис.

На следующий день состоялась беседа Молотова с послан­ником Латвии в Москве Ф. Коуиныпем и латвийскому прави­тельству было направлено заявление правительства СССР. В нем почти дословно повторялась та часть советского обраще­ния к Литве, в которой говорилось о Балтийской Антанте. Лат­вия обвинялась в привлечении к этому союзу Литвы и в попыт­ках вовлечь в него также и Финляндию. Далее выдвигались те же требования — о вводе дополнительного контингента совет­ских войск и о сформировании нового правительства40.

Одновременно советское заявление было направлено и правительству Эстонии, фактически дословно повторяя обра­щение к Латвии41. Правительству Латвии давался срок для ответа до 23 час. 16 июня, а правительству Эстонии — до 24 час.

И в тот же день обе страны сообщили о принятии советских требований.

Все вопросы, связанные с размещением в Прибалтийских странах новых контингентов советских войск, были оформле­ны соответствующими протоколами представителей командо­вания Красной Армии и новыми военными представителями Прибалтийских государств. Уполномоченными для ведения дальнейших переговоров Президиум Верховного Совета на­правил А.Я. Вышинского — в Латвию, В.Г Деканозова — в Лит­ву и А.А. Жданова — в Эстонию.

Следует отметить, что в заявлениях советского правитель­ства, а также Латвии и Эстонии ни слова не говорилось об из­менении статуса этих государств. Так, и.о. президента Литвы Ю. Палецкис отметил, что "первостепенной задачей правитель­ства будет установление подлинно сердечных и дружествен­ных отношений с Советским Союзом, с которым у Литвы суще­ствует тесный союз на основе пакта о взаимопомощи"42. С та­кими же словами выступили латвийское и эстонское прави­тельства43.

В отличие от Литвы, президент которой Сметона бежал из страны, латвийский президент К. Ульманис не только председа­тельствовал на заседании кабинета, принявшего советские тре­бования, но и продолжал оставаться формально президентом до 20 июня 1940 г.44 Именно Ульманис в обращении по радио к населению Латвии сообщал о вводе советских войск и о фор­мировании нового правительства и заявил, что все это делается на основе решения латвийского правительства. Он призвал дружественно относиться к советским военным, подчеркнув, что конечная и наиболее важная цель состоит в развитии доб­рососедских отношений с "нашим великим соседом — Совет­ским Союзом"45. Назначив Кирхенштейна новым латвийским премьер-министром, Ульманис обратился к нему с теми же призывами46. В таком же духе говорил на заседании нового пра­вительства Латвии и его глава Кирхенштейн47.

Необходимо подчеркнуть, что в составе новых прави­тельств всех трех республик были представители не компар­тии, а левой интеллигенции — деятели науки, образования и культуры, достаточно хорошо известные в своих странах, что также усиливало позиции тех кругов, которые лояльно относи­лись к Советскому Союзу и предпочитали выбор в пользу СССР, а не Германии.

Любопытна была реакция Москвы на распространяемые слухи о введении в Прибалтику от 100 до 150 советских воен­ных дивизий по причине неудовольствия Москвы военными победами Германии на Западе, что отражает ухудшение отно­шений между СССР и Германией. В специальном сообщении

ТАСС от 22 июня 1940 г. все эти слухи были отклонены и заяв­лено, что в Прибалтике находится всего 18 — 20 дивизий, цель которых состоит в том, чтобы гарантировать выполнение пак­тов о взаимопомощи между СССР и Балтийскими странами48. В сообщении не говорилось ни слова о планах СССР по вклю­чению их в состав Советского Союза. Оно вполне соответство­вало тому, о чем сказал Сталин осенью 1939 г.: мы не собираем­ся советизировать эти страны, они сделают это сами.

Теперь же, в июне —июле 1940 г. Москва делала ставку на принятие решений в самих Балтийских государствах. Собст­венно все условия для этого советские лидеры уже создали (прежде всего для изменения в составах правительств).

По сведениям немецкого посла в Латвии фон Котце, он имел последнюю встречу с Мунтерсом 17 июня. Латвийский министр заявил ему, что он и его коллеги отвергают мнение, что военный пакт между Латвией и Эстонией представляет во­енный заговор против Советского Союза и враждебен ему. Латвийское правительство было полно решимости, приняв советские требования и реорганизовав состав правительства, налаживать отношения и с правительством СССР, и с советски­ми военными властями49.

Во всех трех Прибалтийских странах левые силы, прежде всего компартии, начали организовывать массовые митинги и демонстрации, создавать различные объединения и союзы, значительно активизировались профсоюзы. 17 июня нарком обороны СССР С.К. Тимошенко, докладывая Сталину о воен­ных мерах в этом регионе, сообщал, что началось разоружение военизированных организаций и изъятие вооружения у насе­ления50.

2 июля по предложению Литвы был аннулирован Договор 1937 г. между Эстонией, Латвией и Литвой (Балтийская Антан­та). И именно с начала июля на многих больших митингах в Латвии, Литве и Эстонии, организованных компартиями и левыми силами, прозвучали первые заявления и призывы к объединению с Советским Союзом.

Об этих митингах и демонстрациях среди историков суще­ствуют различные точки зрения. Они, конечно, проводились с согласия и одобрения советских властей. Но столь же ясно и то, что левые силы в Прибалтийских странах были в числе одних из главных их организаторов.

Советские лидеры составляли свои представления о ситуа­ции в Прибалтике не только из сообщений дипломатов, но и из донесений советских резидентов спецслужб в Прибалтике. Так, советский агент в Эстонии в течение июня —июля 1940 г. информировал в том же духе, что и дипломаты. Доклады содер­жали сведения о митингах и демонстрациях (в Нарве, Изборске и других городах), направленных против политики буржуазно­го правительства и буржуазных элементов, о легитимизации компартии, об издании левых и прокоммунистических журна­лов, о спокойствии в Таллине и т.д. "По улицам иногда ходят люди с эстонскими национальными значками в петлицах, жен­щины носят белые цветы, подчеркивая этим, что они белые, а не красные. Но таких лиц немного".

Особый интерес представляет информация о слухах о пред­стоящем столкновении между Германией и Советским Сою­зом. Такие слухи исходят от контрреволюционных элементов, которые уверяют, что "именно Германия будет освободитель­ницей Эстонии от большевиков". Сообщалось и о выжидатель­ной позиции эстонской интеллигенции.

В своей совокупности донесения дипломатов и развед­служб подкрепляли мнение советских лидеров (а большинство агентурных донесений докладывались от имени Берия лично Сталину и Молотову) о том, что подавляющая часть населения (прежде всего "трудящиеся массы") настроены в пользу Совет­ского Союза.

Началась ускоренная подготовка к выборам в парламенты всех трех государств, которые были намечены на 14 июля. В первых числах июля были образованы избирательные комис­сии, где лидирующие позиции занимали представители левых сил, включая коммунистов, и примыкающие к ним организа­ции и люди. Как известно, выборы, проходившие по советско­му образцу (лишь при одном кандидате) завершились "полной победой" народных фронтов. При этом процент полученных ими голосов превышал 90%.