С нами была бесконечность — и тишина. Только слабый гул, который показался мне в минуту крайней усталости шумом самолетных винтов, доносился откуда-то снизу, из недр этого огромного, вкопанного в землю сооружения, да мы с Трубиным шуршали в трубе, как две измученные мыши — снова аналогия с мышами, странно, и откуда во мне такие мысли?..
Я перестал чувствовать усталость, тело онемело, и даже глаз больше не ныл под повязкой. Как я буду жить без глаза? Как работать? Мысли о зеленой карточке куда-то ушли, и я даже подивился этой перемене — никаким краем сознания больше не мечталось мне об инвалидности, пайках, бесплатном проезде. Я хотел деятельности, хотел двигаться, жить...
— Скажите, Иосиф — идиотский вопрос — а могу я работать бухгалтером без глаза?
Он гулко прокашлялся в темноте, сказал, не останавливаясь:
— Если выберемся, я похлопочу.
— Серьезно, что ли?.. Я же — вор, я у вас куртку стащил...
— Господи! — он одышливо рассмеялся. — Ты ребенка моего вытащил... ведь это ты ее вытащил, да? Я знаю — ты. Она кричала на центральном, но я не мог позвонить ей, успокоить... я слышал, как она зовет — это как ножом было... Куртка! Я тебе на этот счет потом все объясню, если захочешь. Сейчас скажу: слава Богу, что ты ее украл. Сам подумай. Я — уже подумал. Ведь только из-за нее ты здесь. А не ты — с Милой сделали бы то же самое, что и... — он опять завсхлипывал.
— Иосиф, вы же понимаете — это случайность. Ничего могло не произойти, Милу не пришлось бы спасать, и что тогда?..
— Тогда? Вот тогда, наверно, я и руки бы тебе не подал, — всхлипывания превратились в смех. — Но в суде, Эрик, я в любом случае сказал бы, что претензий у меня нет.
— Почему? — я никак не мог от него отвязаться.
— Примерно потому же, почему ты остался наверху из-за меня. И помолчи. Без обид — просто тяжело мне ползти и разговаривать...
И тут — нас ударило. Подбросило в трубе, шмякнув о стенки, словно кто-то огромный схватил эту трубу и взболтал, как бутылку с вином — одним точным взмахом.
— Ай!.. — где-то впереди Трубин взметнулся вверх невесомой тряпичной куклой, рухнул обратно, все-таки ударив меня ногой, а я вдруг оказался лежащим на спине, в какой-то дикой нечеловеческой позе, с вывернутыми руками и задранным выше головы свитером. Было не больно, только странно и страшно, но болтанка не повторилась — хотя я ожидал целой серии этих жутких встрясок...
— Эрик! Ты цел?.. — просипело мне в ухо, и дрожащие пальцы полезли сквозь шерстяную вязаную путаницу к моей голове. — Эрик, сынок!.. — голос тоже задрожал. — Где ты там, Господи... — свитер потянули, он сполз с моих рук, дернув за запястья. — Эрик!
— Да, — сказал я, чувствуя, что до крови прикусил изнутри щеку.
— Боже мой, это и было?..
— Мне все равно, — я открыл глаз. — Вы-то в порядке?
Трубин облегченно рассмеялся:
— Как я испугался! Подумал — ты умер! Там взорвалось... Они что-то взорвали, понимаешь?
— Ну, понимаю. Что нам, легче от этого? Полезли, Иосиф... После такого взрыва они там, наверно, с ума сходят. Может быть, и не ждут нас уже. Сделаем им сюрприз?..
Горизонтальная труба кончилась, и Трубин предостерегающе замычал. Я протиснулся мимо него, едва-едва, как в переполненном автобусе:
— Первым полезу. Если что — вас поймаю.
— А ты не слишком в себе уверен-то? — он с сомнением пощупал мое плечо в том месте, где у большинства мужчин находится бицепс.
— Если вздумаете падать, мне выбирать все равно не придется. Эх, Иосиф, когда это все кончится, первое, что я сделаю — запишусь в спортзал. Хотя нет. Сначала буду два часа отмокать в ванне, а потом — двое суток спать...
У меня было чувство — скобы стали скользкими и начали шататься. Безусловно, показалось, просто от усталости у меня, кажется, начались... можно умное выражение? — осязательно-слуховые галлюцинации, потому что иногда, сквозь слабый шум и тяжелое Трубинское сопение, я различал вдалеке детский голосок, с четкими птичьими интонациями читающий: "Только мать сошла с крылечка, Лена села перед печкой, в щелку красную глядит, а огонь поет, гудит... Приоткрыла дверцу Лена, соскочил огонь с полена, перед печкой выжег пол, влез по скатерти на стол, побежал по стульям с треском, вверх пополз по занавескам...". Теперь это стихотворение обрело для меня совсем новый смысл, а голос обрел хозяйку — маленькую дочь Милы, девочку, которую в душе я уже почти считал с в о и м ребенком...
И снова — та картинка, но более четкая, ясная: запрокинутое лицо Милы, блуждающая по нему улыбка, крик и слово "пожалуйста", мелькнувшее в этом крике, словно смазанный кадр на засвеченной кинопленке.
— Иосиф! — позвал я, удивляясь, что еще способен издавать какие-то звуки. — Вы там живы у меня?
— Да... пока, — отозвался он.
Я разжал руки — спуск кончился, мои ноги стояли на твердой поверхности, а перед лицом зияла круглая дыра — финишная прямая перед люком, ведущим в наш подвал. Я втянулся в нее, почти не думая о Трубине, уверенный, что чутье поведет его за мной.
Единственное, в чем я уверен не был — кто нас там встретит? И не окажется ли люк заперт предусмотрительной рукой чужого? Ключ — у меня, но это никак не утешает. Любой замок можно открыть и закрыть без ключа, если очень этого хочешь.
— На всякий случай, Иосиф, — сказал я, не оборачиваясь и лишь слыша, но не видя его, — не паникуйте. Даже если мы не попадем в подвал. В крайнем случае, вернемся. Хорошо? Мне вашей паники только не хватало.
— Там открыто, — буркнул он. — Не может быть, чтобы все так плохо кончилось, нам столько раз везло...
Я подумал: верно, везло. Мне везло много раз в жизни — должно же это когда-нибудь прекратиться?..
— Иосиф, — меня тянуло говорить, чтобы не нервничать, — а что там, внизу? Девочка сказала, гудит. Там...
— Да, еще один уровень. Правительственный, — измученный голос Трубина вдруг обрел значительность. — Посторонним туда нельзя.
— А оттуда — можно? — я усмехнулся.
— Ага, значит, ты догадался...
— Просто я кое-что знаю. Обещаю: если люк открыт, и мы доберемся до триста седьмой, я все объясню. Понимаете, этот мой знакомый, дома...
Я не договорил: передо мной, словно нереальная райская колонна, стоял квадратный столб света — спасительного, электрического, живого. И тишина, никакого топота, голосов — ничего. Я дотянулся до люка, свесился в него: стол, валяющиеся стулья, россыпь бумаг. Вот мы и дома.
После долгой возни мне удалось развернуться, сползти, повиснуть, как кошка, загребая ногами — и я спрыгнул. Поймал неуклюжего пыльного Трубина, который в свете безжалостных ламп показался мне просто уродливым. И — облегченно, устало, с чувством выполненного долга — я рухнул в обморок.
... — Эрик! — сказали мне тоненько, словно тронули самую тонкую гитарную струну.
Это было сказкой, и я не хотел просыпаться, но твердый ободок чашки вдруг коснулся моих губ, и голосок повторил:
— Эрик!
Передо мной на корточках сидела Мила, а я лежал на расстеленных газетах, с заботливо подложенной под голову стопкой бумаг. Тут же, глядя на меня, как на восьмое чудо света, уютно устроилась малышка, уже умытая, радостная. Трубин возился, как большая неухоженная собака, пытаясь приделать на место полуоторванный рукав. И — самое удивительное — в комнате был хам и свинья Лемеш с рассеченной скулой и правой рукой на перевязи, он тоже смотрел на меня, и в его взгляде вместо привычной легкой издевки я прочел неожиданное: "Ну, привет, дружище".
Мила пыталась напоить меня теплым чаем, просияла, когда я открыл глаз, улыбнулась ласково:
— Как здорово. Все здесь... — по лицу ее волной прошла блаженная, почти глупая улыбка. — Папа, ты, ребенок, Стас...
— Он еще и Стас, — пробормотал я, глядя на Лемеша.
— Нет, я девочка Маша, — отозвался тот, закуривая и массивным задом подпирая стол. — Мы-то думали, вы уже на том свете, Мила тут обревелась... И вдруг — привет!.. Я уж подумал, эти выродки вернулись...
— Вернулись?
— Ну да, они тут пронеслись за полчаса до вас, как стадо, аж пол дрожал под копытами.
Я начал смеяться, уворачиваясь от чашки, а Мила сурово и ласково взяла меня за подбородок и зыркнула на Лемеша:
— Стас, дай человека в чувство привести. Пей, Эрик, тебе сейчас надо...
Ее прикосновение — и меня не стало, я взвился над своим телом, словно его и впрямь покинула душа.
— Папа, пей! — обратилась девочка к моему счастливо улетающему мозгу.
— Папа! — с усмешкой повторил Лемеш. — Вот так — дите не обманешь, оно чувствует...
— Что чувствует? — спросили хором мы с Милой.
— Загадайте желание — вы одновременно сказали! — отозвались хором девочка и ее дед.
В дверь коротко постучали, и Мила уронила чашку.
* * *
Поселок Шилка, в который я приехал в тот странный день, не выглядел заброшенным. Кто-то тщательно убрал следы пожарищ и расчистил эти места под застройку. Возле станции я заметил небольшой строительный кран и несколько новых деревянных бытовок на колесах. Рабочих еще не было, возможно, ждали весны.
Комбинат стоял в руинах, огороженный высоким деревянным забором с табличкой "Проход запрещен!", величественный в своей мертвой монументальности, устремленный в небо черными стрелами закопченных труб. Наверное, и на него у руководства были какие-то планы, во всяком случае, он производил впечатление не покинутого, а просто закрытого на ремонт предприятия.
Уцелевшие дома и пара магазинчиков были покрашены, улицы подметены, в парке тщательно убраны и сожжены палые листья. На разгулявшемся солнце все казалось безобидным, аккуратным и даже уютным, несмотря на трагедию, когда-то уничтожившую поселок. Я заметил маленькое кладбище, где, видно, похоронили погибших при пожаре. Памятники стояли одинаковые, серые, на равном расстоянии друг от друга, прямо среди тонких сосен, подкрашенных холодным осенним солнцем.
Улица Революции начиналась прямо у станции и состояла всего из трех домов — пятого, четырнадцатого и двадцать третьего, между которыми зияли обширные пустыри, обнесенные временными заборчиками. Двадцать третий, нужный мне, оказался самым целым, совсем нетронутым, вывеска "Потребительский союз" над дверью магазинчика на первом этаже блестела свежей краской. Сквозь стекло витрины мне улыбался с плаката веселый маляр с газетной шапочке, буквы помельче гласили: "Товары для ремонта".
Я вошел.
Мои странные попутчики куда-то исчезли еще на платформе, но тут я увидел их, и мы вздрогнули все трое. Впрочем, мгновенный испуг сразу же сменился показным равнодушием, и они отвернулись к прилавку, оживленно обсуждая качества какой-то "мастики".
Я взглянул на продавца. Это был огромный бородач в синем рабочем халате, из-под которого выглядывал синий же свитер с растянутым воротом, какие часто носят шофера и лыжники. Лицо продавца хранило выражение деловитой задумчивости, меня он не замечал, но и "блеска" в нем никакого не было. Сам магазин тоже выглядел обычно: полки с банками краски, рулоны обоев, бутыли клея, кисти, скребки, гвозди и прочая дребедень.
Странно было другое: где же Хиля? Она сказала, под зданием должен быть подвал. Не значит ли это, что она — уже в подвале?
— Простите, — я подошел к прилавку и снизу вверх посмотрел на бородача, — у вас есть сухой гипс? В пакетах по два килограмма?
— Угм, — согласился он. — Вам сколько?
— Погодите, а целлюлозные брикеты? Ну, утеплитель?
— Угм.
— Понимаете... — я внутренне заметался, но тут же придумал выход, — мой друг, Зиманский, сказал, что научит меня изолировать потолок, и для этого надо...
На фамилию друга среагировали только мои попутчики: старший изумленно уставился, а молодой издал какой-то звук. Продавец остался невозмутим:
— Все это хорошо. Вы мне просто скажите: чего и сколько. Если есть с собой список — давайте.
Я растерялся и глупо стоял, моргая. Почему-то мне казалось, что Хиля должна меня ждать, может быть, на улице у магазина. Но ее нет — мы ведь не договаривались о встрече!
— Так что берем? — терпеливо наклонил голову продавец.
— Пока ничего, — решив, что хуже не будет, я осмелел. — Просто хотел узнать, сюда не заходила моя жена? Девушка такая симпатичная, молодая, в черной ватной куртке.
— Кажется, заходила. Купила пару кисточек и ушла.
Я оглянулся на попутчиков. Они стояли и ждали. Наконец, старший перестал на меня таращиться и внятно сказал:
— Молодой человек, вам в любом случае не надо сейчас ничего делать. Это не то, что вы думаете. Все будет хорошо.
— А где Зиманский? Где Хиля?
Продавец занялся своими делами, сразу утратив ко мне интерес.
— Хиля — это ваша жена? — старший о чем-то задумался. — Если она с ним, мы ее позовем, она сейчас придет. Подождите нас на улице.
Я послушно вышел. Через минуту из магазина донеслись звуки короткой перебранки, громко хлопнула какая-то дверь, кто-то засмеялся. Потом показался молодой:
— Зайдите сейчас сюда.
Я вернулся в магазин и увидел, что за прилавком рядом с продавцом стоит Зиманский, почему-то бледный, с взъерошенными волосами и без очков.
— Привет, — он деловито кивнул мне и повернулся к старшему. — Да, это он, пусть спускается.
Мне показали вход в подвал и крутую деревянную лестницу, освещенную слабыми угольными лампочками. Снизу веяло машинным маслом, нагретым деревом, краской и какой-то едой, кажется, капустным супом.
— Не бойтесь, — молодой поддержал меня за локоть. — Меня зовут Генрих, а второго — Тарас Рогов, но лучше называть его Лось, он так привык.
— Эрик.
— Я уже знаю.
Лестница оказалась длинной, без всяких перил, и довольно шаткой, но зато помещение, где она заканчивалась, сразу потрясло меня своими размерами: это был настоящий зал с высоким потолком и стенами, облицованными блестящей серой плиткой. Шероховатый бетонный пол устилали какие-то кабели, шланги, свернутые змеиными кольцами тросы. Всюду валялись части разобранных механизмов, резиновые автомобильные шины, жестяные канистры, ведра, слесарные инструменты. В дальнем углу зала, освещенного всего лишь одной большой лампой, я разглядел низкую двухстворчатую железную дверь, выкрашенную в маслянистый черный цвет, с надписью краской: "Путь Љ 2".
Вслед за мной спустился Зиманский. Хили не было видно.
— А где она? — я осмотрелся и принюхался. Сильно пахло креозотом и еще сильнее — супом, который булькал в огромной кастрюле на маленькой газовой плитке в углу.
— Кто, Хиля? — Зиманский выглядел слегка расстроенным. — Наверное, там, поезд изучает. Как ребенок, все ей интересно...
— Какой поезд?
— Ну, там, — Зиманский показал на дверь. — Хочешь, Генрих тебя отведет. Это ведь не главный зал, просто предбанник. А я... — голос его чуть не сорвался, — я уезжаю сегодня. Отправляют. Управдом написал на меня бумагу... да и на службе тоже... приглядывались...
— Уезжаешь? — я все никак не мог его понять. — Куда?
— Домой, — он подошел к плитке, выключил ее и уселся на колченогий металлический стул. — Я плохо работал. Говорят, слишком неординарная личность.
