Властелины дорог

Там, где проезжали красно-черный и синий мотоциклы, там оставались лишь сброшенные на землю тела и перевернутые зеленые машины. Борнийцы изо всех сил пытались остановить движение Красного Волка и Синей Молнии, но лишь пополняли число заглохших зеленых машин и трупов около них.

Шуре было не до того, чтобы оценивать ловкость и умение Догера. А тот успевал вести машину в бою, одной рукой удерживая руль, второй орудуя копьем. Он даже мог вообще отпустить руль, чтобы одним резким движением вырвать клинок из ножен, рубануть наотмашь или уколоть, и потом таким же стремительным движением вернуть клинок в ножны, опять перехватывая руль.

Две машины все глубже врубались в строй зеленых.

На лицах борнийских рулевых и найтов, что оказывались на их пути, постепенно начал проступать суеверный ужас. Все меньше противников вставало впереди, зеленые машины просто уступали дорогу, их найты не смели скрестить копья с этой чудовищной двойкой.

Шура и Догер крушили борнийцев, словно два яростных демона-копа.

На них уже почти перестали бросаться и лишь сворачивали в стороны. Вскоре красно-черной и синей машинам пришлось уже самим гоняться за зелеными.

Вокруг кипела битва, разгораясь на полную мощь, а громадный огненный зверь внутри Шуры начал кукожиться, медленно таять. На глаза снова навернулись слезы, найт уже с трудом видел дальше наконечника своего копья. И все еще почти ничего не слышал в том стоячем болоте, что его окружало.

Но долгомерное оружие продолжало настигать все новые жертвы в зеленых комбинезонах.

Где-то неподалеку громыхнуло так, будто употребили горящее оружие, от чего у Шуры слегка прорезался слух. Наверное, копье ударило бензобак и вызвало искрение, меланхолично подумал он, в очередной раз выдергивая наконечник. Чья машина вспыхнула — баделендская или борнийская, видно не было. Только два горящих тела катались по земле до тех пор, пока им в спину не воткнулись копья.

Равнина продолжала глохнуть от рева моторов, от скрежета сталкивающихся мотоциклов, от криков сражающихся найтов. Перевернутые мотоциклы и лежащие навзничь тела замирали, выбывая из общего хаоса движения.

Звуки сражения ворвались в уши Шуры, когда заглох двигатель "Харлея". Чье-то копье еще несколько долгих мгновений назад перебило трубку подачи топлива и остатки бензина продолжали выливаться прямо на мотор.

Вместе с замиранием последнего оборота двигателя Синей Молнии внутри у Шуры умер зверь, рожденный зеленой горошиной. В груди осталась лишь пустота и безразличие. А еще страшная усталость.

Где-то впереди мелькали мотоциклы, но вокруг замершего "Харлея" уже никого не было. Руки дрожали, склизкое от крови древко борнийского копья выскользнуло на землю. Липкий клинок Жала никак не мог войти в ножны и, в конце концов, упал на испаханную шинами землю. Акинак вообще остался где-то в теле одного из борнийских найтов.

Заг положил руки на основание руля и склонил на них голову.

А Шура смотрел остекленевшим взором на отдаляющуюся битву.

Движущиеся цветные точки преследовали зеленых. "Харлей" окружали только заглохшие машины. Стоящие на трех колесах или перевернутые. Тела некоторых седоков еще оставались в седлах, свешиваясь на землю или на коляску. Но большинство предпочли лежать на изрытой земле — с раскроенными черепами, пробитой грудью, вспоротыми животами, переломанными шеями. Кто-то из них еще шевелился, одно тело даже пыталось встать.

Молодой найт затуманенными глазами наблюдал за стоящей на коленях фигурой. Человек подтягивал ногу и старался на нее опереться. Но как только переносил на нее тяжесть тела, нога подкашивалась, раненый падал, чтобы покряхтев, сделать еще одну попытку.

Шура не мог распознать, что это был рулевой Ламма. Сам очкастый найт, раскинув руки, лежал в стороне, уткнувшись в небо неподвижным взглядом близоруких глаз. Очки с разбитыми стеклами валялись неподалеку.

Дурманил голову запах бензина, испаряющегося на перегретом двигателе. Сзади доносился чей-то протяжный стон, ему вторило звучное ругательство.

Сил держать голову больше не осталось, она бессильно опустилась на грудь.

Мимо понеслись ноги в сапогах королевских солдат. Сапоги грохали по раздавленным, втоптанным в грязь стеблям, поспешая куда-то вперед.

Провожая взглядом мелькающие сапоги, Шура с неимоверным усилием немного поднял подбородок. И не увидел перед собой привычного затылка. Заг уронил голову на руль и не двигался, лишь шумное дыхание вздымало спину. Шура попытался растормошить рулевого, но завалился на бок, и свет померк перед его глазами.

Сверху холодно подмигивали фары Небесных Байкеров, когда Шура разлепил тяжеленные веки. Стояла зловещая тишина, даже вездесущие сверчки не трещали.

Сильно воняло бензином.

В одеревеневшую щеку впился выступ на сидении коляски. Найт с трудом поднял тело, сполз с сиденья на землю. Затекшие конечности отказывались повиноваться.

Рулевого нигде не было видно.

Шура полежал на земле, потом заставил себя сесть. Когда он смог подняться, то сразу же на дрожащих ногах обошел застывший мотоцикл.

Заг сидел на земле, прислонившись спиной к переднему колесу. Рулевой бездумно смотрел в небо. Когда Шура подошел к нему, Заг тяжело вздохнул.

"Жив, слава предкам-байкерам". Шура ничего не помнил о том, что произошло во время сражения. Уходя, яростный зверь забрал с собой память о последнем дне.

Найт присел рядом.

- Загги, а ты видел когда-нибудь море?

В ответ рулевой еще раз вздохнул.

- А поехали к морю? Говорят, там вода соленая. Словно слезы. Может, ими можно будет смыть соленую кровь с наших рук и курток.

5

Паромщики уже возобновили переправу на другой берег Данюба.

"Харлей" и его седоки перебрались в Бримон и мотоцикл резво помчался среди ухоженных зеленых полей.

Рассеянным взглядом провожая мелькающий пейзаж, найт Синей Молнии все пытался разобраться в себе.

Он изменился, он чувствовал это и головой, и телом. После той великой битвы что-то надломилось внутри. Кровью десятков убитых борнийцев напрочь смыло красного волка из головы. В первые дни Шура думал, что багряный зверь, как обычно, лишь притаился в укромном уголке сознания и появится по первому зову.

Но неотвратимый хищник, что был с ним все десять лет, бесследно исчез в кровавом потоке.

Догер будет ждать Шуру через три месяца. Тогда закончится Большое Перемирие. Тогда Шура поставит точку в своей погоне за реальным Красным Волком.

Всего три месяца осталось. Вовсе не долгих десять лет. Но молодой найт не чувствовал радости, не ощущал нетерпения. Это просто нужно было сделать. Ни одной эмоции не осталось. Ненависть испарилась, жажда мести утолилась кровью борнийцев. Осталась лишь привычка, выработанная за долгих десять лет. И она уговаривала Шуру — начатое дело следует закончить, убийца матери должен умереть.

А сейчас они ехали к морю.

Море он увидел впервые в своей жизни.

Шура держал шлем под мышкой и заворожено смотрел на огромную пустыню впереди. На пустыню с водой. Он уже видел подобную, соленое озеро в Маленьком Мире тоже когда-то казалось ему большим. Но там он мог разглядеть берега, что удерживали переполненную солью воду в своих объятьях.

Здесь же вода уходила за горизонт и перетекала в серые тучи, из просветов между которыми в море падали огромные лучи.

Вот она, мечта, лежит прямо у его ног. Он не мог себе позволить осуществить ее в череде бесконечных погонь, схваток, заработка денег. Теперь же она перед ним — огромная, просто необъятная, такая даже не поместится в голове. Зачем он стремился сюда? Что его манило к этой бескрайней воде?

Он спустился с высокого берега на пляж и пошел к подрагивающей синей кромке. На влажном песке отпечатались ребристые следы.

Море тут же лизнуло носки ботинок, смывая с них дорожную пыль. Вода монотонно накатывалась на берег, рождая волны, по краям вышитые белой бахромой.

Будто вручая подарок, волны вытолкали на берег и бросили к ногам белый хрустальный купол. Пышный и парящий в воде, на песке он тут же беспомощно сник. Шура склонился над ним и дотронулся. И тут же отдернул руку — эта штука оказалась слизистой и болезненно жгучей. Будто крапива ужалила.

Не очень приятный подарок преподнесло ему Море. Непонятный.

Зато вода с зеленоватым отливом оказалась поражающе чистой. Сквозь нее можно было разглядеть смазанные волнами очертания водных растений, среди которых мелькали большие и маленькие тени, иногда отдающие блеском в заходящих лучах.

Долго Шура смотрел вдаль. Иногда взор выхватывал серебристых птиц, которые пронзительно кричали над головой. Легкий ветерок заполнял уши, гомону пернатых вторило плескание волн, лениво наползающих на берег.

Взгляд поймал одну из птиц, что вдруг резко бросилась прямо в воду.

"Неужели она решила себя убить?" — мелькнула мысль у Шуры. Сложив крылья, серебристый летун скрылся в волнах. Но вскоре птица показалась на поверхности, и в ее клюве живым серебром трепетало вытянутое тельце с плавниками.

Море настораживало и манило одновременно. В нем была сокрыта необъяснимая, сокрушительная мощь. И в то же время оно ласкалось у ног словно Рыжий, когда хотел чтобы его погладили.

Шура прямо в одежде шагнул в воду и забрел почти по шею. Он стоял, ловя телом слабое трепетание моря и старался, чтобы соленая вода отмывала тело от крови. Ее давно уже не было на теле, но он продолжал ее чувствовать.

Мимо, молотя лапами по воде, проплыла серебристая птица. Она проследовала дальше, постоянно косясь на человека, словно приглашала двигаться за собой. Но Шура не мог идти дальше, ведь тогда вода захлестнет его с головой. А молотить воду так же, как птица, он не мог.

Он вышел на берег, снял одежду и принялся натирать тело мокрой прибрежной глиной. Потом смывал ее, катаясь по мелководью.

Ночевали они в шатре на высоком глинистом берегу. Так приятно было засыпать под мелодичное плескание волн внизу. Шепот моря убаюкивал, напевая колыбельную, колыхая в приятных волнах сна.

А под утро Шура вскочил от рева снаружи. Стены шатра трепыхались и ходили ходуном, будто кто-то огромный пытался перевернуть натянутый брезент.

Найт растолкал Зага и выбрался наружу. Порыв мощного ветра тут же обжег лицо и плеснул солеными брызгами. Как же так? Ведь вчера море было далеко внизу.

Еще только начинало светать, а они уже впопыхах складывали вырывающийся шатер. Ведь их запросто могло снести прямо в море все усиливающимся ветром. Шура бросал опасливые взгляды в сторону воды.

Море из вчерашнего ласкового щенка сегодня превратилось в бушующего, гневно рычащего зверя. Этот зверь рвался на сушу и тут же убегал назад, чтобы с новой силой ринуться к своей неведомой цели на берегу. Упорно, раз за разом, вода атаковала глину и песок, утягивая с собой частицы суши.

Там, где вчера Шура стоял на кромке воды, теперь вздымались волны высотой в два его роста.

Сегодня не летали даже пестрые юркие птицы, устроившие себе гнезда прямо в норах, вырытых в глине обрывистого берега.

Шура стоял над обрывом и смотрел на мощь, бушующую у его ног. Он ловил телом силу могучего ветра, который в союзе с водой рождал сокрушительную мощь. Когда волна откатывала, суша быстро возводила из песка защитные валы. Но тщетно — новый набег воды тут же разрушал их.

Это было похоже на то неистовство, что пробудилось в нем самом под действием допинга. Но сила зеленых горошин рождала безумную ярость, а сейчас под его ногами билась мощь уверенности и превосходства.

Шура чувствовал, что эту силу не остановить никому из смертных. Ни меч, ни копье, ни даже тысяча лучших найтов, вставших на пути бушующей воды, не смогут удержать ее. Яростное море сметет всех, как эти горы из песка на пляже.

Море словно приняло в свои воды много-много зеленых горошинок допинга.

Пошатываясь от порывов неуязвимого ветра и слушая рев сердитого моря, Шура внезапно понял, что ему нужно. Он должен научиться рождать в себе такую же силу по своему желанию, а не под действием допинга или еще чего-то.

Перед ним все потемнело, словно вместо рассвета нежданно опустилась глухая ночь. И темень перед глазами вдруг разрезала яркая вспышка. Будто молния ударила прямо перед ним.

Он вздрогнул, заново ощущая на себе удары, которыми его награждали новобранцы на заставе. В ушах звучали крики сержанта Коглина, перед глазами вставали ночные безмолвные тренировки.

Тело будто снова вбирало в себя все былые ощущения.

Следующая вспышка ослепила глаза, и он оказался в гуще боя с крепкими волосатыми людьми в шкурах. Он снова уворачивался от ужасающих дубин, бил в ответ пехотным копьем и мечом.

Дальше из темноты проступила ночная схватка с охраной каравана, короткий меч, спрятанный под одеждой, клетчатая доска, по которой скачут белые и черные блюдца.

Потом явился Вайс, протягивая длинную жердь и соляной камень. Жердь без промаха разила чучело, а камень разлетался от легкого движения сильных пальцев.

Еще через миг перед ним потянулась длинная вереница схваток верхом на мотоцикле. Дорога мчалась вдаль, на ней одни умирали, другие катились дальше с очередным добытым ключом.

Из бака несущегося на него мотоцикла вырвался на свободу огненный джин, поглощая своим телом седоков черной машины.

Следом за этим мелькнули испуганные глаза жреца Линора на фоне большого пламени, вздымающегося над борнийским лагерем.

И еще раз Шуру сотрясло от дрожи, вызванной в теле зеленой горошиной, замелькали лица убитых борнийцев, застывшие на поле машины и мертвые тела на растоптанных зеленых ростках.

Сейчас словно опыт всех десяти лет скитаний собрался воедино, сосредоточился в единую осязаемую сущность, в мощь, подобную той, что сейчас бушевала у его ног. Он старался почувствовать в себе эту всесокрушающую силу, запомнить ее, сделать частицей себя. Допинг — вещь страшная. Он прячется лишь в зеленой горошине и забирает много сил из тела. А часть этой Силы может остаться с ним навсегда, если он сумеет ее взять из бьющегося внизу Моря.

"Только пройдя весь Путь до конца можно ощутить и покорить эту Силу Воина", вспомнились слова Вайса.

галаз се ощущения.оторыми его награждали новобранцы на заставе.

Он очнулся, когда его за плечо тронул Заг.

- Поехали. Уже целый час торчишь здесь. Еще в море сдует.

Не всем волчатам стать волками,

Не всякий взмах сулит удар

Есть странный дар — лететь на пламя,

Чтоб там остаться навсегда

Звуки песни сменили рокот отдаляющегося моря.

Шура возвращался на Дорогу. Его мотоцикл не имеет себе равных. У него прекрасный рулевой, о таком можно только мечтать. Скоро ему будет противостоять лучший из воинов Дороги. Это должно вызывать лишь радость, ведь такая схватка может быть лишь один раз в жизни.

Он заслужил такой поединок.

Он уже увидел море. Теперь можно было и умереть. Но сначала нужно раздать долги, накопленные за десять лет.