Он узнал говорившего — Джордж Гаррис, из Восемьдесят второго туземного полка, с которым он был немного знаком. Он кивнул и пробормотал:
— Да, я выбрался.
В комнате был еще один штабной офицер; этого Родни не знал, но по форме определил, что он из Двадцать шестого пехотного полка. Королевского полка. Все трое глядели на него как-то странно, и он внезапно осознал, что все еще сжимает в руке винтовку кишанпурского солдата с примкнутым штыком. Он поставил ее между ног и бросил взгляд через плечо; в углу за столом что-то медленно писал туземный писарь-бабу; слева на стене висели три карты; мраморный пол был покрыт пыльными отпечатками ног; лучи полуденного солнца просачивались через высокую мавританскую решетку и падали на бесстрастное лицо генерала. Родни открыл рот, чтобы заговорить.
На него смотрел Гаррис, Гаррис из Восемьдесят второго полка Бенгальской туземной пехоты. А он, Родни, собирался заявить, что Восемьдесят второй полк замыслил мятеж. Гаррис не поверит, если ему сказать такое про его Восемьдесят второй. Как не поверил бы сам Родни, если бы ему сказали про его Тринадцатый. Гаррис убедит генерала, что у Родни расшатались нервы и он бредит.
Он откашлялся:
— Я хотел бы поговорить с вами наедине, сэр. Это очень важно.
Сэр Гектор покачался на носках, надул грудь и еле заметно кивнул:
— Хорошо. Джентльмены, будьте любезны, оставьте нас. Но прежде — мистер Гаррис, скажите, доведены ли последние распоряжения до всех командиров? Отлично. Капитану Кэйблу известно, что я жду его в четыре пополудни? Отлично. Думаю, все идет, как надо. В случае чего вы знаете, где меня искать. Все свободны.
Он встал за стол, заложив руки за спину. Родни собрался с мыслями и в кратких фразах рассказал о том, что знал и подозревал. Пока длился долгий, запутанный и мрачный рассказ, генерал беспрестанно покачивался на носках и, казалось, становился все выше.
История выглядела совершенно фантастической и невероятной — как утро десятого мая. Когда он закончил, генерал погладил свой подбородок, и несколько минут молча глядел на Родни, дергая себя за бороду. Родни увидел, что он стоит на толстом томе, спрятанном под столом.
Наконец генерал сказал:
— Замечательная история, капитан. Хотел бы я лучше знать полковника Булстрода. Может, тогда бы я по-другому действовал в ответ на его рапорт. Он был плотский человек, не просвещенный Откровением. Я сделал, что мог — написал секретное донесение главнокомандующему. И ничего не произошло. Есть ли у вас более веские доказательства того, что мои туземные полки собираются восстать, чем слова капитана Притви Чанда?
— Нет, сэр, никаких. Но их и не будет. В Бховани это обрушилось на нас как удар молнии — хуже.
Сэр Гектор заложил руку за отворот своего синего сюртука, наклонил голову, и невидящими глазами уставился во двор. Сквозь решетку проникал приглушенный гул голосов, и здание гудело от постоянного движения.
Генерал заговорил любезным светским тоном:
— Я объясню вам, капитан, в каком я положении. Только не воображайте, что я прошу у вас совета. В моем распоряжении два полка Бенгальской туземной пехоты — Восемьдесят второй, которым командует подполковник Хэндфорт, и Девяносто седьмой, подполковника Морэя. Оба офицера дали мне личное ручательство, подкрепленное всей силой их убеждения, что их полки сохраняют верность. Они убедили меня, что их сипаи до глубины души потрясены тем, что происходит в других частях Бенгалии. К несчастью, я пока что не смог освоить хинди, иначе я бы немедленно узнал правду. Но я заметил, что внешний вид и поведение сипаев соответствует тому, что говорят их офицеры. Они изловили несколько дезертиров и сами передали их нам для наказания, и они храбро сражались во время стычки за Марку неделю назад.
Родни опустил голову. Он знал, что все закончится этим; он сам вел бы себя точно также. Хэндфорт и Морэй, да и все остальные, не были бы британскими офицерами Бенгальской Армии, если бы не доверяли своим солдатам. Их чудесная слепая вера была лучше, чем его воспоминания. Он не имел никакого права осквернять ее; и пусть она рухнет в водоворот, оставаясь незамутненной.
Генерал все еще говорил:
— Полковник Хэндфорт заявил мне, что, если мы разоружим его полк — даже если это в принципе возможно — это подорвет дух солдат, и многие будут настолько обижены, что рано или поздно могут примкнуть к врагу. Очевидно, что в сознании собственной верности, они могут оказать сопротивление. Более того, капитан, вы, вероятно, не знаете, что все британские силы в моем распоряжении состоят из одного пехотного полка — гренадерского, и восьми шестифунтовых пушек европейской батареи капитана Кэйбла, из Бенгальской легкой артиллерии. Вся моя кавалерия является туземной и состоит из эскадрона бомбейских улан, командир которого был убит под Маркой. Так что сейчас уланами командует туземный офицер, риссалдар Рикирао Пурохит.
Родни резко сел, забыл про усталость. По затылку словно прошлась ледяная рука, и он, запинаясь, сказал:
— Но... но я думал, что у вас есть полк Бенгальской европейской пехоты, сэр. И драгуны, и батарея или две двенадцатифунтовых пушек.
— Они у меня были.
Генерал ни разу не повысил голос, и его интонация оставалась все такой же ровной.
— У меня был Четырнадцатый полк Бенгальской европейской пехоты. Но как только известие о мятеже достигло генерального штаба, я получил приказание отправить его и все двенадцатифунтовые пушки в Джаббалпур. А драгунов незадолго до этого отправили в Китай. Им на замену через несколько дней прислали эскадрон бомбейских улан — сотню язычников вместо двух тысяч христиан. Позвольте я продолжу. Мне известно, что враг располагает двумя хорошо вооруженными и дисциплинированными полками из Бховани — вашим Тринадцатым и Восемьдесят восьмым. По моим данным, у них имеется еще примерно три полка кишанпурской пехоты, но они боевой ценности не представляют. До сей поры я рассчитывал на то, что у них нет никакой артиллерии, если не считать пары княжеских шестифунтовых пушек...
— Мне очень жаль, сэр. Я старался, но так и не сумел до них добраться...
Сэр Гектор с ледяной улыбкой наклонил голову:
— Ваши мужество и преданность выше всяких похвал. Но таковы факты. У меня здесь еще женщины и дети из всех окрестных гарнизонов, общим числом около двух сотен. Полки, которые ушли в Джаббалпур, оставили свои семьи, и мое положение не таково, чтобы я мог выделить людей для сопровождения их в Калькутту. Вы говорите, что бенгальские сипаи собираются восстать, но я знаю, что меня вот-вот атакуют. Если мне каким-то образом удастся разоружить и распустить туземную пехоту и бомбейских улан, нам придется сражаться с противником, который превосходит нас в шесть раз. При Плесси они превосходили нас в пятнадцать раз, и мы все равно их разбили, но сипаи 1857 года не похожи на то трусливое отребье в лохмотьях, из которого состояла армия Сирадж-ад-Даулы в 1757 году. Мне остается только полагаться на свой разум и молиться, чтобы Господь послал мне указания. Раз веских доказательств нет, значит, Его воля — не разоружать сипаев. Через час они выдвинутся на боевые позиции.
Родни уперся взглядом в колени. По спине тек пот, руки онемели и стали липкими от пота. Голова гудела, и он не мог придумать, что бы еще сказать. Через час сипаи разойдутся по боевым постам и станут недоступны для команд генерала; после этого их уже невозможно будет разоружить. Исход будет в руке Господней. Но ему надо было сказать еще об одном. Мучительно подбирая слова и запинаясь, он сказал:
— Хорошо, сэр. Но на улицах... там полно мертвецов... изнасилованных и убитых. И туземные солдаты видят их. Если те, кто совершил это, не будут наказаны, мы не имеем никакого морального права ожидать лучшего обращения сами, в том случае, если полки... если мы... если...
Он не смог закончить фразу.
Сэр Гектор сказал:
— Я знаю об этом. Подлое, низкое деяние. Я пытался, но не смог найти виновных, потому что ни офицеры, ни унтер-офицеры гренадерского полка и артиллерийской батареи не оказывали мне никакого содействия. Всю свою жизнь я старался руководствоваться заповедями нашего Спасителя, но признаюсь вам, капитан, что сейчас меня впервые обуревают сомнения. Это сделали англичане, когда услышали о том, что произошло в Бховани. Их страсти воспламенены, и с ними бесполезно разговаривать о подобающем христианам милосердии. А как офицер, командующий войсками, от которого зависит так много невинных жизней, я не могу не понимать, насколько лучше будут сражаться английские солдаты, если дать волю их ярости и поошрить ее. Я не знаю, что лучше. Я должен поддерживать дисциплину; я должен выиграть сражение с теми людьми, что у меня есть; я не должен отталкивать туземные полки в час их мучительного выбора.
Генерал замолчал, и Родни поднял голову. Лицо сэра Гектора не выражало ничего. Он был из более крутого теста, чем Делламэн, хотя тоже состоял из множества людей. Какие битвы бушевали по ночам за этим высоким лбом, битвы между яростными увещеваниями личного Бога, кристально ясными велениями Нагорной проповеди и холодными, как лед, замыслами нового Наполеона?
Сэр Гектор сошел со своей книги, обогнул стол и коснулся плеча Родни.
— Есть еще кое-что, капитан, что повлияло на мое решение не разоружать туземные полки. Об этом я не говорил никому. Я не смею. Генералы — одинокие люди. Рано или поздно мы выиграем эту войну. И наша победа обречет Индию на поколения ненависти, если только где-то на поле боя не родится новое доверие, чтобы заменить прежнее. Это новое доверие никогда не станет таким, каким было — вспомните Бховани или взгляните на улицы — но оно будет удушено в колыбели и погибнет раз и навсегда, если туземные полки не сохранят верность. Верность себе, капитан. Без новых, очевидных доказательств против них, я должен дать им такую возможность.
Говорить было больше не о чем. Родни знал, что видит великого человека, и на месте генерала, располагая теми же фактами, мог бы только молиться о его смелости, мудрости и дальновидности. После всех мук и испытаний, смертный приговор оказался неожиданно сладким: "Я должен дать им возможность". Теперь ему оставалось приготовиться к смерти, и прожить свои последние минуты так, как подобает солдату — в горячке боя, а не в горечи ненависти.
Он с трудом выпрямился, отдал честь и шагнул к двери. Потом остановился, вернулся назад и забрал винтовку со штыком. Генерал кинул на него быстрый взгляд, когда он выходил.
Мимо по коридору, зажав в руке какую-то бумагу, шел сипай. Его каблуки стучали по каменным плитам. Родни тупо уставился на большие цифры "82" на его кивере. В лице было что-то странное — оно было напряженным и каким-то нездоровым. Он продолжал идти. Где-то он уже видел такое выражение... Свет, падавший из открытой двери, ласкал лицо сипая. Он порылся в ошметках своей памяти и замедлил шаг.
Наик Парасийя на детском празднике в субботний день в Бховани — у него было такое же выражение животной боли!
Родни не мог пошевелиться. Он оперся рукой о стену, чтобы не упасть. Прямо над ухом раздавался чей-то голос. Он не слушал, но отчаянно цеплялся за воспоминания, изо всех сил пытаясь сосредоточиться. Выражение, как у наика Парасийи — но он где-то видел и само лицо... "Ступайте прочь! Никакого сахиба здесь нет!" Его глаза сузились, и он увидел, что с ним разговаривает сэр Гектор — видимо, он пошел за ним, и теперь уговаривал его прилечь и отдохнуть. "Вон отсюда, вы, свиньи пьяные! Прочь!" Он прокричал эти слова вслух и генерал вздрогнул. Сипай свернул из коридора в какую-то дверь. У него была покатая спина и длинные руки.
Родни схватил маленького генерала за плечи, сжал изо всех сил и принялся трясти.
— Видели сипая, который только что прошел мимо? В ночь Холи он был в кишанпурском храме с другими заговорщиками. Они получали указания и строили планы! Я вижу измену, я ее чую! Господи, сэр, я знаю, что они собираются восстать.
Сэр Гектор отступил назад. Он качнулся с пятки на носок, задумчиво осмотрел коридор и уставился в потолок. Потом спокойно произнес:
— Что ж, хорошо. Я вижу здесь вмешательство Господне. С этого момента вы прикомандированы к моему штабу как адъютант. Через час жду вас на городской площади. Знаете, где это? В самом конце улицы Раванов. Мистер Гаррис подыщет вам лошадь. А теперь я вас больше не задерживаю — у меня еще много дел.
Задыхаясь, Родни направился к комнате, в которой устроились женщины. По всему зданию двигались люди и шли приготовления к битве. Кэролайн встретила его на пороге и он увлек ее в коридор. Поверх ее плеча он видел, как женщины расщипывают простыни на корпию. Он услышал, как миссис Хэтч пронзительным голосом отпустила шутку и затряслась от смеха; остальные женщины уставились на нее с полуоткрытыми ртами. Тут же спал Робин. Сквозь окна струились пыльные солнечные лучи, и на южных холмах грохотал гром.
Он осторожно прикрыл дверь, взял левую руку Кэролайн и прижал к щеке. Он сказал:
— После битвы, родная.
— После битвы? — она медленно покачала головой. — Нет, сейчас. Мы вместе прошли длинный путь. Мы не понимали друг друга, в большом и малом. Мы были ничуть не лучше, чем бедный мистер Делламэн, который считал себя лисицей, а был кроликом, предназначенным на съедение. Или полковник Булстрод, который знал так много, что не мог поверить в правду. Со мной такого больше не случится. Я знаю, что твою жену убили у тебя на глазах всего несколько недель назад, и ты думаешь, что не имеешь права говорить, но — скоро будет битва. Я люблю тебя. Я полюбила тебя с первого взгляда. И я должна это сказать, потому что... я это я. Должна из-за того, что с нами случилось. Я никогда не придавала большого значения женской скромности, но когда-то у меня была гордость. Должна, потому что будет битва.
— Когда-то я думал, что ты — бесчувственная эгоистка, — сказал он. — Потом решил, что ты не совсем настоящая — больше озабочена идеями и вещами, чем людьми.
— Я ревновала, и была в ярости, что не могу держаться от тебя подальше. Я не хочу ничего знать про Рани, но я ее ненавижу. Майор де Форрест не смог меня понять; я его не виню.
— Потом я вообразил, что ты — святая.
— Это было ужасно. Я видела, как ты мысленно встаешь передо мной на колени. Знаешь, как безумно я была счастлива, когда выпала из этого шкафа! Разве не смешно? — она нежно рассмеялась. — Потому что ты увидел во мне женщину. До этого тебя что-то удерживало, что-то страшное — но все равно, я этого хотела.
— У меня были греховные мысли — представления, мечты — о тебе, Кэролайн.
Она провела рукой по его волосам.
— Я — женщина. Ты знаешь, что я мечтала о тебе по ночам, и ни один мужчина никогда не касался меня? За последние полгода я узнала о любви все — кроме этого. Я не верила, что между мужчиной и женщиной может существовать любовь, только господство и подчинение. А теперь я изучила каждый ее уголок — кроме этого. Мне не стыдно. Коснись меня, прежде чем уйдешь.
