Прекрасный новый мир (Мв-23)

Из первой машины вышел человек и переговорил с охраной. Документы проверили быстро. Один из солдат заглянул в сторону второго лимузина — не грубо, но внимательно, будто запоминал лица.

Потом ворота открылись. Кортеж въехал внутрь Кремля. Дэвид наклонился к сестре и почти весело сказал:

— Сестренка, держись. Кажется, сейчас мы увидим самого главного Повелителя Всемирного Зла.

Аманда хотела ответить, но не смогла. Потому что за воротами площадь, башни, солдаты и сама Москва вдруг перестали быть картинкой из журнала. Они стали коридором, ведущим туда, где принимают решения, после которых города живут — или исчезают.

Они ехали уже внутри Кремля. Для Аманды это было почти невероятно. Сюда, наверное, впускали только послов, министров и тех иностранных гостей, чьи имена заранее лежали в особых папках с красной печатью. Машины двигались медленно, без резких поворотов, словно сам дворцовый камень требовал от людей осторожности.

И вдруг она заметила то, чего никак не ожидала увидеть в цитадели безбожных большевиков.

Церкви. Купола. Кресты. Одно белое здание с золотым куполом стояло так спокойно, будто все революции, расстрелы, речи, парады и смены правителей были для него лишь погодой. Аманда смотрела на крест и не понимала: как это возможно? Если русские действительно объявили войну Богу, почему Бог остался жить прямо у них во дворе?

Машины остановились у дворцового входа. Полина и Лючия вышли первыми.

— Прошу вас, — сказала Полина. — Следуйте за нами.

Внутри всё оказалось именно таким, каким Аманда и представляла власть в старом мире: мрамор, колонны, ковровые дорожки, хрустальные люстры, гулкие лестницы, зеркальный блеск пола. Но за этим великолепием сразу чувствовалось другое — не роскошь, а порядок. Посты охраны. Люди в форме. Взгляды, которые не скользили, а фиксировали.

Первый пост был уже у входа. Лючия подошла к старшему, сказала несколько слов. Тот сверил фамилии, сделал отметку в журнале, взял под козырёк и пропустил их дальше. То же повторилось ещё дважды: коридор, пост, журнал, короткий обмен фразами, движение дальше.

Никто не грубил. Никто не суетился. И от этого становилось не легче, а тревожнее. Грубость можно понять. Вежливость в таких местах всегда что-то скрывает.

Наконец они вошли в приёмную — похожую на ту, что была перед кабинетом Лючии, но гораздо больше. Несколько столов, телефоны, папки, люди, говорящие вполголоса. Здесь их ждал ещё один пост охраны.

На этот раз проверяли всех.Даже Полину. Даже Лючию.

Офицер провёл вдоль их платьев и рукавов странным жезлом. Другой внимательно наблюдал за стрелкой прибора.

— Металлоискатель, — пояснила Полина. — Оружие туда проносить категорически запрещено.

Она кивнула на высокую дверь впереди.

Дэвид ухмыльнулся:

— Может, мне снять и брючный ремень?

Полина посмотрела на него вполне серьёзно.

— Если пряжка весит как пистолет — да.

Дэвид перестал ухмыляться.

У матери проверили сумочку. У Роберта — бумажник. Дэвида действительно попросили расстегнуть ремень. И только после этого всех допустили внутрь.

Но это оказался уже не кабинет. Это был зал. Большой, официальный, рассчитанный не на частную беседу, а на решения, способные менять карту мира.

Два стола, поставленных буквой "Т". По обе стороны длинного — стулья. Во главе короткого — три кресла. За ними — закрытая дверь.

Полина и Лючия заняли места напротив семьи Смитов.

И тогда дверь открылась.

Аманда ощутила, как напряглись все вокруг.

Не внешне. Но ощутимо. Словно само пространство подтянулось.

В зал вошёл Сталин. Не газетный портрет. Не карикатура. Не плакат.

Человек. Невысокий. Плотный. Спокойный. С почти обманчиво неторопливой походкой.

Лицо, которое Америка привыкла изображать символом страха, теперь было живым — старше, тяжелее, внимательнее.

И самым поразительным было не величие. А сосредоточенность.

Он не производил впечатления театрального тирана. Скорее — человека, привыкшего десятилетиями принимать решения, цена которых измерялась не словами.

За ним вошёл мужчина средних лет в костюме — строгий, собранный.

Позже Аманда узнает: премьер-министр Пономаренко.

Следом — Анна Лазарева. Та самая женщина. Та, которую она уже видела рядом с Лючией.

Та, чьё присутствие ощущалось не как декоративное, а как структурное.

И именно в этот момент Аманда окончательно поняла: она находится не на экскурсии. Не на встрече с пропагандистами. И даже не просто в Кремле.

Она сидела за столом напротив людей, управлявших половиной мира — и, возможно, решавших, будет ли вторая половина уничтожена или спасена.

Сталин усмехнулся в усы — не весело, а как человек, уже знающий половину ответа и желающий проверить вторую. Он сказал несколько фраз по-русски. Голос был негромкий, хрипловатый, почти будничный. Затем он взглянул на Анну Лазареву, и та перевела:

— Мисс Смит, миссис Смоленцева передала мне то, что вы хотели сказать при встрече. У вас есть что добавить?

Добавить?

Аманда вдруг почувствовала нелепость своего положения. Здесь, в этом кабинете, наверняка бывали послы её страны — настоящие дипломаты, люди из Гарварда и Йеля, умеющие произносить правильные слова о балансе сил, международном праве, рынках, интересах, союзах. Они говорили, Сталин слушал — и что менялось?

И всё же именно тогда она поняла, что должна сказать.

— Мистер Сталин, — начала она, чувствуя, как пересыхает горло, — я хочу рассказать вам, что было у нас в Де-Мойне, когда вы запустили Спутник. У нас объявили атомную тревогу. Спутник приняли за ракету с супер-бомбой.

Анна переводила почти без задержки.

Аманда говорила всё быстрее: как Дэвид вытащил её из постели; как они прятались в погребе, потому что бежать было некуда и не на чем; как она молилась в темноте: я не хочу умирать. Как миссис Мэй, соседка, ещё недавно угощавшая их пирогом, умерла от потрясения. Как в школе Каллахан у неё были друзья — Боб, Джо, Майк, Кэти, Стефани. Как старый библиотекарь мистер Сполдинг дал ей роман Ефремова о полёте к Туманности Андромеды и русский журнал с видами Москвы.

Она остановилась лишь на миг.

— Мистер Сталин, скажите, чем они все провинились перед вами? Перед вашей страной? Нам говорили, что в атомной войне солдаты будут в большей безопасности, чем мирные люди. У солдат есть противогазы, блиндажи. Вы ведь не станете бросать бомбу на каждый окоп. А города вроде нашего Де-Мойна — большие, беззащитные мишени. Я вернусь домой, и если завтра вы нападёте, умру я, мои родители, мой брат, мои друзья. И за что?

В зале никто не перебивал. Даже Дэвид молчал.

— Прошлая Великая война была потому, что Гитлер и японцы были плохими парнями. Они хотели захватить мир и сделать рабами всех, кто не их расы. Но зачем воевать нашим странам? Если мне придётся умереть, я хочу хотя бы знать — за что.

Сталин слушал внимательно, неподвижно, чуть склонив голову. Потом сказал несколько слов.

Анна перевела:

— Что вам говорили о том, для чего мы хотим воевать с вашей страной?

Аманда пожала плечами. Это ведь знали все.

— Что вы хотите сделать весь мир коммунистическим. Как испанцы во времена капитана Блада хотели заставить всех принять их веру.

Сталин выслушал, помолчал и ответил.

— Весь мир будет коммунистическим, — перевела Анна. — Но коммунизм нельзя принести на штыках. Его нельзя учредить силой там, где народ его не желает. Если народ какой-то страны сам выбрал коммунистический путь, а ему мешают, наш долг — помочь. Мы не бросаем друзей и братьев по идее. Но если коммунистов нет — мы не придём. Нам не нужны ваши земли. Нам бы свои обустроить. Нам не нужен ваш хлеб, уголь, железо. У нас своего достаточно. И тем более нам не нужны рабы.

— Но вы же воюете с нами! — не выдержала Аманда. — Китай, Вьетнам, теперь Индия. У одного парня из моего класса во Вьетнаме погиб отец. Разве там не было ваших солдат?

Сталин ответил:

— Во Вьетнаме и Китае мы вступились за своих братьев. Но мы не вмешались в Гватемале. Потому что Арбенс не был коммунистом, что бы ни писали ваши газеты. Он был патриотом своей страны, как когда-то Джордж Вашингтон и Бенджамин Франклин были патриотами вашей. Он защищал Гватемалу от аппетитов вашей "Юнайтед фрут". Это заслуживает уважения. Но мы тут при чём?

Он чуть наклонился вперёд.

— Что до вас, мисс Смит: у себя дома вы видели много коммунистов?

Аманда едва не рассмеялась. Коммунисты в Штатах? О них много писали, ими пугали, их искали — но лично она не видела ни одного.

— Нет, — призналась она.

— Тогда зачем нам нападать на вашу страну? Да, мы сильны. Но для того, чтобы никто не посмел напасть на нас. Вы сказали, что в будущей войне мирные люди погибнут скорее солдат. В прошедшей Великой войне наша страна потеряла гражданских больше, чем солдат. В отличие от вашей страны — на вашу землю не падали вражеские бомбы, если не считать нескольких, с японских воздушных шаров — от которых не погиб ни один мирный гражданин США. Поэтому мы хорошо знаем, что такое война. И не хотим её — если на нас не нападут.

Аманда сжала руки на коленях.

— Но тогда зачем всем вооружаться? Если можно договориться, сократить армии, чтобы не бояться друг друга? А ракеты, как писал Эйнштейн, передать для мирных полётов в космос?

Ей показалось, что Сталин улыбнулся.

— Мисс Смит, как в вашей стране отнеслись бы к человеку, который предложил бы всем американцам сдать оружие? Отменить вашу поправку к Конституции, признающую право на оружие священным правом гражданина?

— Это другое, — сказала Аманда. — Потому что оружие сдадут такие, как мой папа. А плохие парни, гангстеры, оставят. И как тогда защищать дом?

— А как быть нам, если мы не уверены, что такими плохими парнями не являетесь вы? Судя по тому, что пишут ваши газеты и говорят ваши политики?

Аманда растерялась.

— Наверное... можно как-то договориться. Это всё же лучше, чем бросать друг на друга атомные бомбы. Так вы честно не хотите на нас нападать?

Сталин усмехнулся.

— Моему слову уже не верят. Что ж... А если я предложу вам и вашей семье побыть гостями нашей страны ещё месяц? За это время вы узнаете её лучше. Убедитесь, что советские люди вовсе не жаждут смерти американцев. А через месяц мы встретимся снова и поговорим.

Месяц в СССР. Аманда вдруг представила свой будущий дневник, издательство, газетные заголовки. Да она станет известнее какого-нибудь дона Гевары с его мотоциклом!

Сталин повернулся к Роберту Смиту.

— Мистер Смит, вы, насколько я знаю, потомственный фермер. Если пожелаете, можете осмотреть наши колхозы. Особенно "нового метода хозяйствования" (прим.авт. — в нашей истории, "метод Худенко") — уверен, что вы будете удивлены. Хотя возможно, и вы можете посоветовать нам как что-то улучшить!

Роберт только кивнул.

Сталин посмотрел на Джулию.

— Вам, миссис Смит, если пожелаете, предложим ознакомиться с нашими медицинскими учреждениями. Возможно, вы увидите что-то полезное. Или сможете что-то посоветовать нам.

Джулия тоже кивнула — медленно, всё ещё не до конца понимая, как обычный семейный визит превратился в государственную программу.

— Вам же, мистер Смит-младший, — сказал Сталин уже Дэвиду, — пока остаётся сопровождать сестру или родителей. Впрочем, если у вас есть личные пожелания что-то увидеть, мы их рассмотрим.

Дэвид, впервые за всё утро не находя шутки, молча кивнул.

Сталин поднялся.

— Что ж. Тогда позвольте закончить. До встречи через месяц.

И в этот миг Аманда поняла: разговор был не только о мире.

Он был о том, кто первым сумеет убедить чужую страну, что именно он говорит правду.

Чикаго. 21 июня 1956 года.

Уже знакомый нам пожилой джентльмен — толстяк с лицом добродушного биржевого хищника, любитель кубинских сигар и человек, похожий на знаменитого британского премьера на пике его славы (а еще, на карикатурного буржуя из советского плаката) — был восхищён.

Он сидел в глубоком кожаном кресле, за большим столом, держа между пальцами сигару, и перечитывал телеграмму уже третий раз.

Это было великолепно. Девочка из Айовы, в неполных четырнадцати лет. Фермерская семья квакеров — которым, по их вере, положено быть кроткими пацифистами. Муниципальная школа. И при этом — истинная дочь свободного мира. Добиться встречи с самим Сталиным, говорить с ним о мире, о страхе, о невинных жертвах — и как бы между делом вытащить из Кремля перспективу крупной торговой сделки.

Миротворчество — хорошо. Слёзы женщин и детей на страницах газет — полезно. Фотографии американской девочки, смело смотрящей в лицо тирании, — превосходно. Но контракт с "Джон Дир" на крупную поставку широкой номенклатуры сельскохозяйственной техники в Советский Союз — это уже не сентиментальная газетная история. Это дело.

Он откинулся на спинку кресла и выпустил дым к потолку.

На столе лежала справка, подготовленная помощниками с такой поспешностью, что в одном месте машинистка перепутала "хлопкоуборочные машины" с "хлопковыми машинами", но суть была ясна. СССР выпускал достаточно тракторов и зерноуборочных комбайнов, однако по специализированной технике имел пробелы. Хлопок, чай, виноград, кукуруза, овощные культуры — всё это требовало машин особого назначения. И если Советы, несмотря на урон репутации, решили купить именно американские образцы, значит, нужда была настоящей.

А главное — сделка проходила не по линии идеологии. По линии прибыли. Это всегда надёжнее.

Газетные заголовки уже вставали перед глазами сами собой:

"Наш представитель за Железным занавесом".

"Фермер из Айовы открыл рынок Кремля".

"Дочь Америки говорит о мире — отец продаёт трактора"

Он усмехнулся.

Последнее, конечно, в приличную газету не годилось. Но в кулуарах именно так и скажут.

Из "Джон Дир" его помощникам уже звонили. Вежливо, взволнованно, почти благоговейно. Уверяли, что корпорация чрезвычайно заинтересована в возможной сделке и просит содействия: как провести её через эмбарго, если формально Америка с Советами не торгует?

Но формальности для того и существуют, чтобы их обходили люди, понимающие устройство мира. Можно оформить поставку через третьи страны. Можно назвать машины "образцами для сельскохозяйственной выставки". Можно выделить исключение под гуманитарную продовольственную программу. Можно провести через союзную фирму, через фонд, через научно-технический обмен. Если понадобится, президент подпишет специальное разрешение.

Хотя... наш бравый генерал-президент Айк, памятуя, какую большую свинью русские подложили ему в Мадрасе, наверняка заупрямится столь вопиющему сношению с "заклятым врагом". Ничего, вежливо, но твердо убедим его все-таки пойти на столь щедрый "жест доброй воли". Через Риччи — а уж он то проявит должное красноречие, в счет будущих преференций в команде Барри.

Джентльмен потянулся к телефону, но задержал пальцы над трубкой. Вся эта история, начавшаяся вполне невинно, как "Письмо мистеру Сталину от юной мисс Смит из Де-Мойна, штат Айова", с каждым разом становилась "все чудливее и странноватее", как сказал бы известный сказочник.