Молодая жена далиборова к боку мужнему прижалась, да песню на языке незнакомом мурлыкала. Потом веки смежила, уснула, ласками, да разговорами утомленная.
Занимался рассвет. Солнце над горизонтом поднялось, возвещая начало дня нового. Прозвенел колокол, зазвучал голос сильный, поплыла над домами, будто марево, молитва утренняя.
Проснулась красавица волоокая, потянулась, аки кошка дикая, мужа обняла, да в испуге отпрянула тут же. Вскочила, ложе супружеское оглядела, да закричала истошно, так что весь дом разом на ноги подняла. Сбежались слуги, отец с матерью в неглиже в комнату к дочери вбежали, да так на пороге и замерли. Силился хозяин дома сказать что-то, да только язык его к небу так и присох от ужаса.
На ложе, руки раскинув, лежал зять его новоиспеченный, и лицо его таким одухотворенным, таким спокойным было, что казалось всем, будто спит он сном младенческим. Да только не дышал голубчик давно.
Залилась жена далиборова плачем, к груди отцовской приникла, аки волчица раненая завыла, так, что и молитву утреннюю не слыхать стало. Да и дела никому уж не было до молитвы той.
Долго боялись слуги к мертвецу подходить, и так, поди, и не решились бы, коли хозяин им плетьми у столба позорного не пригрозил.
Ведь лежит, аки живой, а на руке побелевшей шнурок ярко— красный, будто рана, выделяется.
* * *
Не ждала Любава гостей в час поздний, да собственное мягкосердечие ее и подвело. Не привыкла она людям в помощи отказывать, и коли уж кто в двери ее постучался — не важно, ночь ли, день ли на дворе — всем откроет, всем ежели не делом, так словом добрым подсобит.
Скользнула Любава к двери, на мужа спящего мельком глянув, сняла засов, за ручку потянула...
— Кто там? — прошептала ведьма, силясь в узкую щелку разглядеть того, кто по ту сторону был.
В ответ ей — тишина, да травы шелест. И шаги. Почудилось Любаве, будто глядит на нее кто-то, вокруг дома ходит, да на крыльцо подняться не решается. Испугалась Любава не на шутку, хотела было дверь запереть, да тут ветер поднялся, настежь ее распахнул. Огляделась ведьма опасливо да дух перевела: только ветер один и гулял во дворе, завывал, в траве резвился.
Тут Пересвет всхрапнул, Любава обернулась на него да за засовом потянулась. Глянула вновь на улицу и обомлела. Кровь от лица отхлынула, засов со стуком на пол упал.
— Чур меня... чур меня! — принялась причитать Любава, знаком охранным себя осеняя.
— Здравствуй, Любавушка, — хриплый голос ей в ответ.
Зажмурилась ведьма, в надежде, что едва она вновь глаза-то откроет, видение и исчезнет. А может ей вовсе все это снится? Спрятала Любава лицо в ладонях, да зарыдала горько.
— Поздно, девка, слезы лить! Знала на что идешь. Да ладно бы сама, так и дитя невинное на то же науськала, на погибель обрекла!
Подняла Любава лицо заплаканное, на гостя незваного глянула.
— Прости меня, Далиборушка, — шепчет. — Да только заслужил ты судьбинушку свою, ежели землю родную предал, на красавицу-жену заморскую выменял, да ту, что любила тебя больше себя самой, обманул. Очерствело, почернело сердце девичье невинное, злобой, да ненавистью наполнилось. Твоя в том вина!
Потемнел бестелесный призрак далиборов.
— Кто посмел такое сказать? Кто такое выдумал?
Онемела Любава, за сердце схватилась, на порог осела.
— Неужто и вправду самые страшные опасения мои сбываются?.. Неужто солгали?..
— Хорош тебе, Любава, знала все с начала самого, признаваться самой себе в том было страшно.
— Ты что говоришь такое? — подскочила та. — Да ежели б я знала, стала ль я Велимье что советовать?
— Да кто вас, баб разберет...Не виноват я, слышишь? Не виноват! Как сейчас вижу: вражина на нас ястребом налетел, косил без разбору. Никому спасу б не было, ежели дочери царя Пересвет твой не приглянулся. Вот и пообещал правитель ихний, что отпустит нас с миром, коль в зятья к нему пойдет. А тот и рад был под крылышко-то чужое спрятаться...
Побледнела Любава, губами помертвевшими прошептала:
— Молчи... Молчи, не ведаешь, что говоришь! Не мог Пересвет того желать, у него здесь семья! Дети отца домой ждали! Молчи!
— Да ты же сама, Любавушка, платок надушенный из-за пазухи у него достала, едва он порог переступил. Чужой запах на раз отличила. Не вздумай отпираться, в мыслях твоих вижу!
Зарыдала Любава пуще прежнего.
И правда, принес Пересвет с собой платок диковинный, из шелка тончайшего, золотыми да серебряными нитями расшитый, ароматами трав, да цветов незнакомых пропитанный. Сказал, мол, трофей. И запах сладкий, тяжелый был. Запах женщины чужой. Сердцем то почуяла, да вслух сказать не посмела.
— Благодарна мне должна быть за то, что семью твою сохранил. За то, что вместо Пересвета, брата своего, пошел. Мне-то терять было нечего, коли дочка царская подмену распознала бы, да мне голову с плеч снесли, так ни перед Велькой, ни перед честным народом не было бы стыдно. Эх, Любава, Любава... Что ж вы, бабы народ-то такой легковерный...
— Почему же Пересвет солгал? Почему на брата родного наговаривал?
— Какой ответ услышать хочешь, дурная? Сама ведь все знаешь наперед. Не знал Пересвет, что я вместо него к врагу пошел. А я... уберечь его думал от ошибок глупых. Он как узнал все, так злость его взяла лютая, да только поздно было, меня царская дочка за него приняла уж. Тогда он, видать, отомстить решил за то, что я место его занял. Сам хотел с тамошней царской дочкой на простыни шелковые возлечь.
Каждое слово в сердце врезалось острым лезвием, на куски резало безжалостно. Закрыла Любава уши ладонями, не желала слушать больше, да голос далиборов будто в голове у нее звучал:
— Не прячь глаза, Любавушка, не отворачивайся от правды. Давно признаться должна была, что понимаешь все, да только обманывать себя тебе отчего-то больше по нраву. Аль не знаешь ты, что у сына Зарины — травницы глаза пересветовы? Аль не знаешь, что дочь родную в соседнее село навещать бегал? Аль не знаешь...
— Перестань! Не мучай меня! — выкрикнула Любава.
Тут же шорох из дома послышался, муж любавин проснулся. Поворочался, поворочался, да снова захрапел.
Выпрямилась Любава, сорочку поправила, слезы вытерла, молвила ровно:
— Знаю, не просто так пришел, Далиборушка. Должок за мной, то мне ведомо. Коли по мою душеньку, так забирай...
— Нет, Любава, не по твою. Ты здесь еще нужна, Вельке правду расскажешь, как есть, душу ее спасать от черноты — тоже твоя теперь забота.
— Да как же я скажу, Далиборушка? Как я ей вообще в глаза-то теперь смотреть буду? Не знаю, смогу ли...
— А как судьбы чужие решать — то ты знала, не задумывалась, смогла. Вот и здесь дело для тебя нехитрое, разберешься. А теперь отойди. Пришло время долги отдавать.
Приблизился призрак к Любаве, в избу туманом просочился.
— Детей только не трогай. Ради всех богов прошу... — прошептала ведьма, а у самой слезы по щекам катятся.
Пересвет вдруг храпеть перестал, захрипел, закашлялся. Глаза выпучил, руки к жене, в дверях стоявшей, протянул. Посмотрела на него Любава горестно, да за дверь тихонько вышла.
За чужую жизнь мне держать ответ.
Да в грехах чужих снова каяться.
Я нести хотела лишь только свет,
Но во тьму толкнула красавицу.
Не ходи в ночи стылым призраком,
Не гляди глазами бездонными.
Не стенай, не вой ты под потолком,
Не стучи ставнями оконными.
Отдаю свое — то, что дорого.
Отдаю свое за чужую жизнь.
Не убогого и не хворого.
Уходи скорей и не воротись.
Пусть взлетит душа сизым облаком,
И растает вмиг, как ночной туман.
Утечет сквозь пальцы пусть молоком,
Плата щедрая будет за обман.
* * *
Темнота милосердная. Темнота добрая. Темнота теплая. Укроет, приютит, обогреет. Все ей одно, кто ты — купец богатый, аль побирушка на ярмарке сельской.
Так и Велимья пряталась. От людей, от себя самой. Убежит из дому по темноте, сядет на бережку реки, стопы в воду опустит, погрустит, поплачет о своем.
А в ту ночь отчего-то за порог ее уже не тянуло. То ли горевать по Далибору устала, то ли сама себя за злодеяние, наконец, простить смогла, да только успокоилась душа да метаться перестала. Уснула Велимья в своей постели, аки младенец, впервые за много дней, и снилось ей, будто вошел бывший возлюбленный в двери дома ее, прощения попросил, а напоследок молвил тихо: "Прощай".
— Прощай, Далиборушка,— улыбнулась во сне Велимья. — Прощаю тебя и отпускаю, где бы ты ни был. И ты меня прости...
* * *
— Постой, Любава!
Ведьма шла к реке со связкой белья, отрешенно перед собой глядя, да черт дернул ее все ж остановиться. Обернулась, да лицом к лицу с Зариной— травницей встретилась. У той глаза красные, опухшие, на руках дитя малое плачем заливается. Глянула Любава на него, да слова далиборовы вспомнила. Пригляделась, и правда сын заринин — Пересвет вылитый. И как она до сих пор того не приметила? Сама ведь повитухой у травницы была, помогала с дитем нянчиться по первости, советы давала... Ох, ни стыда у людей, ни совести...
— Любава, говорят, Пересвет во сне помер. Неужто правда?
Ведьма со вздохом глаза на нее подняла и говорит бесстрастно:
— Правда.
Зарина не сдержалась, заревела.
— А тебе-то что? — также бесстрастно спросила Любава. — Брат он тебе, али отец родный?
— Да я... да как же...
— Али мужем тебе приходится?
— Да ты что, Любка, я же это... по доброте душевной... Пересвет, он же... Да что же ты за человек-то такой?
— Какой?
-Холодная, как скала! — шмыгнула носом Зарина. — Как Пересвет только терпел тебя, оглоблю такую!
Почувствовала Любава, как кровь ей в голову бросилась. Губы поджала, да оплеухой щедрой Зарину наградила.
— У меня хотя бы совести достает, с чужими мужьями не гулять, плеха* ты бесстыжая!
Зарина глаза на ведьму выставила, за щеку покрасневшую держится, да рот только раскрывает, аки рыба. А Любава, знай себе, не унимается:
— Ладно бы, нагуляла, да в село другое ушла, али в лесу схоронилась. Так ведь нет, брюхатая ко мне таскалась. Ко мне! Вся округа знала, кто сыну твоему отец, а ты мне все это время в глаза глядеть не стеснялась. Пшла прочь, гульня! Чтоб не видела ни тебя, ни выродка твоего назавтра в селе, а не то...
Договорить она уже не успела, Зарина во всю прыть к дому своему неслась, слезами обливаясь. Вздохнула Любава, тюк с бельем поправила, дальше к реке пошла.
Вошла по колено в воду ледяную, глядь, а там на самом дне клубок льняной белеет. Тогда-то Любава и дала, наконец, черноте накопившейся слезами вылиться.
Не отмоешь ледяной водою душу черную. Не вернешь заклятьями человека мертвого. Не зашьешь льняными нитками рваное полотно чужой судьбы.
___________________________________________________________________________________
* Плеха — женщина легкого поведения
44
Макарка, Гыррр Левый берег Неплюйки 16k Оценка:6.46*4 "Рассказ" Фэнтези, Мистика
— А я сказал, есть! — Бер грохнул о стол глиняной кружкой. Черепки и остатки пива брызнули в разные стороны.
— Ты сам видел? — насмешливо встопорщил усы иностранец, брезгливо стряхивая капли и осколки с цветастого камзола. — Ещё раз говорю: я объездил весь известный мир и нигде не встречал ни вампиров, ни оборотней, ни ваших единорогов. Ни белых, ни чёрных. Мало ли чего в книжках напишут...
Бер, изрядно подогретый выпивкой и разгорячённый спором, с ненавистью посмотрел на надменного заезжего хлыща. Презрительно оттопыренная нижняя губа иноземца окончательно вывела его из себя.
— Не знаю как у вас в Фаллондрии, а у нас далеко ходить не надо. Желаешь, хоть сегодня покажу такое, что ты свои размалёванные подштанники неделю в речке полоскать будешь, и то запашок останется.
Я тяжело вздохнул. Нет. Всё понятно. Бер, как всегда, влез на свою любимую кобылу, — вот же любит поспорить! — но... Сегодня у меня назначена встреча с такой сдобной и пышной красоткой из квартала пекарей... Жаль будет упустить её из-за глупого спора. Да куда деваться, не бросать же их одних посреди ночи. К тому же занятно, что хочет показать Бер, не верящий ни в Бога, ни в чёрта, а только в увесистую скалку своей Милеши. Смотришь на него и диву даёшься — бывалый воин, на приступ не раз ходил, медведя рогатиной завалить может, а боится собственной бабы. Жизнь полна глупых страхов и предрассудков. Хорошо, что я в своё время не женился.
* * *
*
На улице промозгло, не то, что в натопленном и прокуренном кабаке. Мелкий дождик моросит, стараясь по капле затечь за шиворот. Кони фыркают и плетутся еле-еле. А ведь на дорогах неспокойно. Но Бер вроде далеко и не собирался.
Балки и овраги. Огромные звёзды над головой. Впереди обрывистый берег. Вспугнутая нами птица исчезает в ночи.
— Коней придётся оставить здесь, — спорщик, уже проветрившийся на холодном ночном ветерке и слегка протрезвевший, спешивается. — Может передумаешь? А, нехристь?
— Я христианин , — долговязый Де'Буйи уже спрыгнул, стреножил коня и отпустил пастись. — Когда-то давно я отправился в этот поход, чтоб убить дракона ради прекрасной дамы. Теперь я в эту чепуху не верю — слишком много крови позади. Но утереть нос двум сиволапым неучам с края света всегда приятно. И чтоб без шуток! Знаю я вас. Заведёте и бросите.
— Ну как хочешь. Моё дело остеречь, а уж дальше, как судьба сложится, — Бер перевалил через край обрыва и затопал по размокшей тропинке к реке.
Я знаю, там, где тропинка почти упирается в песчаную отмель, есть пещера. Поговаривают, что в стародавние времена жил в ней зверь, отпущенный в наш мир, чтоб пожирать души тех, кто усомнился в Создателе. Ещё говорят, что знаменитый разбойник Кудеяр спрятал там клад и, погибая, просил владычицу реки сберечь его для своих сыновей. Теперь каждый, в ком не течёт кудеярова кровь, провалится прямо в лапы нечистому. Но всё это выдумки. Увы, мир рационален, скучен и сер. Пещеру вырыли пришлые монахи. Никто не ходит туда из-за разливов — подтапливает пещеру. А уж в половодье и вообще под самый потолок заливает. Одно непонятно, как в гранитной скале монахи могли выдолбить такой высокий и широкий вход.
У пещеры Де'Буйи поёжился, передёрнул плечами. Всё правильно. Оттуда веет сыростью и холодом. Где-то там, внутри, есть родник. Серая вода ручейка, бегущая от зева пещеры, несёт чувство даже не опасности, а безнадёги.
— Нет. Не пойду сейчас, — иноземец ищет оправдания то ли страху, то ли брезгливости. — Факел не захватили, сыро, грязно, холодно. Дождёмся утра.
— Что, струсил? — подначивает Бер. — Так бы сразу и сказал...
Собственно, а зачем мне слушать перебранку? Понятно же, что щёголь в пещеру не полезет. И не из страха — протрезвел, одумался. Зачем рвать почти новые сапоги по острым осколкам гранита? Ради глупого спора? Себе дороже. Сейчас они посидят у костра, расскажут друг другу байки одну другой страшнее, а утром пойдут в таверну — и всё повторится. Зря я упустил свидание с поварихой. Попробую теперь развеять скуку. Когда промёрзнешь как следует, вино и объятия потаскух кажутся куда горячее и слаще.
