— Их гораздо больше. Герханский в этом смысле сильно отличается от распространенных языков Галактики, хотя
встречаются и похожие. У нас существительное содержит набор признаков, указывающих на свойства объекта. Котенок —
Шаари, но если ты имеешь в виду, например, грустного котенка — это уже будет Шаами. А веселый — Ша-ритсу. Есть
и более сложные образования, для перевода которых на тот же имперский потребуется куда больше слов. Ну вот
Шаа-раими-кетцу — это уже котенок мужского пола, который хандрит, хотя обычно веселый.
— Ого.
— На самом деле все довольно просто, надо лишь разбираться в окончаниях и их интонации. Из-за неправильного
окончания может серьезно измениться смысл предложения и...
Я собирался уже было прочесть целую лекцию о герханском языке, но Котенок перебил меня.
— А я кто?
— То есть как — кто?
— Какой я котенок? Я не Шаари, потому что это непонятный котенок. Не Шираи, потому что я не чувствую себя
Шираи, но точно не Ша-ритсу. Может, я неправильный Шаа-раими-кетцу? Только наоборот?..
Я задумался.
— Нет. Скорее... Думаю, Шири.
— Шири.
— Тут нет указания на пол, это как абстрактный котенок, но с уже открытыми глазами. И еще...
— Мрачный? Печальный?
— Нет. Где ты видел мрачного котенка?.. Просто задумчивый. Иногда такие бывают — совсем маленькие, но у них
уже открыты глаза, они смотрят на все, что их окружает и у них такой вид, как будто они чертовски удивлены.
Смотрят на мир, который им совсем незнаком, и поражаются.
— Серьезно?
— Ну не буду же я врать. Именно такие шири чаще всего пытаются забраться в тарелку или разбить стекло или,
например, разорвать мягкую игрушку. Им все интересно, но это задумчивый интерес.
— О-оо...
— Подходит?
— Звучит красиво. Но не совсем похоже, мне кажется. Я же ничего не портил.
— Кроме ванны, — заметил я.
— Но не из любопытства же!
— Именно из любопытства. Ты хотел посмотреть, что у меня внутри.
— Ладно, пусть будет шири, — сдался он, — Мне кажется, это тоже красиво.
— Думаю, твое родное имя тоже красиво, — осторожно сказал я, — Но ты не хочешь мне его называть, да?
— Угу. Зачем тебе имя человека, который давно исчез? Он все равно не услышит, как ты его будешь звать.
Когда пальцы уставали перебирать струны, а за куполом маяка сгущалась уже настоящая ночь, черная, маслянистая,
я перебирался на лежанку, а Котенок бросал свои книги и просоединялся ко мне. И пространство вокруг нас
съеживалось, уменьшалось до такой степени, что вся Вселенная становилась не больше трех метров в диаметре. И нам
этого хватало с лихвой. Я не буду рассказывать, как сладок бывает морской воздух и как пахнет поздней ночью
весна, неохотно остывающая, страстная, бурная... Как могут светиться звезды и какие песни умеют петь волны ближе
к рассвету.
После одного из штормов на косу выкинуло шнырька. Еще не взрослого, но довольно приличного по размерам. Его
бесформенная туша, тут же потерявшая всю неспешную грациозность, лежала на песке как мертвая медуза, вуали
обмякли и опали клочьями, между которыми, когда шнырек пытался двигаться, блестели иссиня-черные
проплешины кожи. Вероятно, шнырек по какой-то причине не успел уйти на глубину, волнами его вынесло туда,
где для него уже было слишком мелко. Я зарядил старое ружье и без жалости убил его, превратив студенистое
тело в размазанные по песку ошметки. Картечь Мак-Малиса рвала шнырька в клочья, но даже эти клочья, расбросанные
по косе, еще долго трепыхались и я позволил им там пролежать целые сутки, прежде чем скинул обратно в море.
На ощупь они были как раскисшее, но успевшее засохнуть и покрыться мягкой коркой, мыло.
В остальном все было тихо, несмотря на то, что все обитатели океана уже окончательно пробудились от спячки,
среди них не было хищников, способных нам угрожать, тем более на суше.
Единственная опасность угрожала нам с неба. Я не смотрел туда, понимая, как глупо было бы пялиться в зенит,
тщетно пытаясь взглядом различить чернеющую точку, но это исходящее сверху ощущение опасности не оставляло
меня даже ночью. Как будто с неба летела невидимая пока огромная стрела, а я маячил перед ней удобной
мишенью. Я никогда не пытался запугать сам себя или подчиниться бесплотным страхам, но с каждым днем все
сильнее чувствовал, как тяжело поднимать голову вверх. Потому что если резко ее поднять, пока зрение не
успевает сфокусироваться на гигантском куполе, может показаться, что там, между облаков, уже появилась та
самая черная точка, неумолимо увеличивающаяся в размерах...
Однажды терминал связи запищал, не так, как обычно, тестируя готовность систем, коротко и неуверенно, а
громко, требовательно, настойчиво.
— Что это он? — спросил безразлично Котенок.
Я подошел к экрану терминала. Там было несколько строк символов, зеленые строки на черном фоне. Я мог бы их
и не читать. Но меня всегда тянуло совершать бессмысленные поступки.
— Я отстранен от службы. Прокуратура Второго Корпуса возбудила в отношении меня уголовное дело, обвинение
будет предъявлено по прибытии в ближайший военный гарнизон Империи. Предписано не оказывать сопротивления и
покинуть планету на первом же корабле. Сухо и просто, мне всегда нравился язык наших имперских юристов.
Котенок встревоженно покосился на экран.
— Значит, они перехватили твою передачу для герханского корабля?
— Разумеется. Хуже всего то, что как лицо, отстраненное от службы, я не имею права пользоваться оборудованием
связи и всей орбитальной системой. Логично, в общем-то, хотя я почему-то забыл о таком варианте. Одна шифрованная
команда терминалу — и все, мы теперь слепы и глухи, компьютер уже мне не подчиняется.
— У нас теперь нет ни связи, ни оружия?
— Именно. Ничего, на самом деле в нем уже и так не было нужды. С их стороны это так, страховка... Вдруг я,
окончательно спятив, попытался бы спалить курьер орбитальным логгером или выкинул бы еще какой-нибудь фокус.
От старого сумасшедшего графа можно всего ожидать, раз он окончательно перестал дружить с головой.
— Ты не сумасшедший!
— Нормальные люди не дезертируют с императорской службы чтобы удрать ради подростка-варвара.
В последнее время у меня совсем не получалось улыбаться. Улыбки кислили на губах и Котенок морщился, когда
видел их.
— Герханцы успеют.
— Это Космос, — я развел руками, — Он такой же непредсказуемый, как море. Они могут и опоздать. Поломка
двигателя, внезапная директива с Герхана, болезнь пилота... Да мало ли что еще. В конце концов они просто
могут испугаться имперской прокуратуры и будут, черт возьми меня и всю эту планету, абсолютно правы. Они не
обязаны совать голову в петлю ради меня.
— Ты сказал, что они спасут нас.
— Да, я так сказал, потому что мне очень хочется в это верить. Иногда это очень важно — просто найти в себе
силы поверить во что-то, а иногда даже не важно во что именно.
— А по правде?
Котенок подошел ко мне и, глядя в его глаза, я почувствовал, что не могу лгать. И уже нет сил на еще одну,
отдающую скисшим вином, улыбку.
— Пятьдесят на пятьдесят, Шири. Если они помогут нам, то до конца жизни будут считаться соучастниками
преступления. Герхан, конечно, укроет их, но это укрытие — тоже своего рода тюрьма. В расцвете молодости
своими руками зарубить карьеру, превратиться из капитана космического корабля, которому доступен весь Космос,
в жалкого ссыльного, пусть и на родной планете — это не та судьба, к которой будет стремиться герханец.
— Но они пообещали тебе!
— Разумеется. Отказать в помощи соплеменнику, вне зависимости от ситуации и личной безопасности — это
одно из самых грубейших нарушений родовых законов. Они обязаны придти к нам на помощь — только потому, что я
герханец и попросил об этой помощи. Не думай, что они переживают о графе ван-Ворте и уж тем более им глубоко
безразличен варвар с неизвестным именем. Особенно кайхиттен.
Он закусил губу. И лицо сразу стало детское, беззащитное.
— Но если они обязаны...
— Ты уже понял, малыш, что честь не обязательно связана с жизнью, — я потрепал его по волосам, — И святость
родовых законов не отменяет того, что жить все равно хочется. Да, именно так. Поэтому я и сказал про поломку двигателя
или болезнь пилота. Космос — странная и непредсказуемая штука...
— Но это мерзко!
— Конечно. Точно так же, как мерзко и с моей стороны уничтожать всю их будущую жизнь в обмен на собственную
блажь.
— Иногда приходится сделать выбор.
— Помочь человеку, который тебе безразличен или даже отвратителен и погубить себя. Или спасти себя, но до
конца дней жить с чревоточиной внутри. Незаметной, внутренней, которая чувствуется каждый миг, про которую
нельзя забыть.
— И что они выберут?
— Я же говорю — пятьдесят на пятьдесят. У меня нет никаких предположений. Раньше, лет пять назад, любой
экипаж герханского корабля готов был бы погибнуть чтобы спасти меня. А сейчас... Разве что из жалости, Шири.
К тому ван-Ворту, который жил тогда, пять лет назад.
— Тогда нам остается только верить.
— Да, Котенок.
У нас оставалось четыре дня. Это было очень мало, это была пыль, которую не замечаешь как ветер сдувает с
ладони. Но мы делали вид, что наш мир живет по-прежнему и единственное, что в нем меняется — это море. Мы
любовались рассветами и вместе встречали закат. Мы сидели на одной лежанке, погруженные сами в себя, но
чувствующие друг друга так остро, что мы часами не могли встать с нее. Мы плавали на катере, но у нас не было
цели и под вечер уставшая "Мурена" всегда привозила нас домой. Она, как и мы, тоже имела это странное и
непонятное чувство дома. Мы читали, говорили, спорили, мы посвящали себя сотне бесполезных и в то же время
нужных дел. А море пело для нас, оно жило для нас. И легкие акварельные волны превращались в огромных
сине-серых китов, тяжело идущих к берегу, а черная непроглядная глубина окрашивалась лазурным аквамарином. В
это море можно было смотреть вечно.
Но у нас не было столько времени.
Прежде всего, надо было оживить систему. Послушная посланной команде, она намертво заблокировалась, лишив
нас всего. Пройди рядом с планетой весь Второй Корпус, я бы и то не заметил. Связь тоже нужна, но без обзора
было хуже. Я попытался наскоком снять блокировку, но все оказалось гораздо сложнее и серьезней, чем я думал,
в итоге чуть не сгорел вычислительный центр. Здесь требовалась очень тонкая и долгая работа. Как извилистая
тропинка, которая может привести к дому, а может к обрыву. Никаких шансов на успех.
Я опять обложился чертежами и схемами, ушел с головой в работу. Механизм блокировки — это не просто железный
замок, дужка которого замыкается в момент получения шифра, это чертовски хитрая и глубоко интегрированная
система, снять которую не проще, чем обезвредить мину. Просочившаяся глубоко в программный код, эта змея,
стоило мне ошибиться, готова была уничтожить все, до чего могла дотянуться своими невидимыми зубами. Продираясь
сквозь цифры как сквозь колючую проволоку, я упрямо лез дальше. Снова сбивался с дороги, вертелся на месте,
ловя собственный хвост, рвал в клочья листы с вычислениями, и начинал снова. Несколько раз я бросал все,
отчетливо понимая, что задача мне не по силам. Здесь нужна бригада компьютерных техников, криптографов,
математиков. Побороть механизм защиты секретной имперской аппаратуры — это сложнейшая и кропотливая работа,
для которой у меня не хватало ни умения, ни опыта. Можно быть гениальным герханским математиком, но есть
работа, которая предназначена для кузнеца, а есть работа для слесаря. Раз за разом я сдавался.
Котенок не спрашивал, как идут дела, он просто приходил, садился, с трудом находя место на полу, не
заваленное бумагой, пустыми чашками из-под кофе и бутылками вина, и смотрел, как я работаю. Я всегда
чувствовал его присутствие, даже если в этот момент не отрывал глаз от рассчетов. Это было как прикосновение
чего-то оченьтеплого и мягкого к груди. Мне не требовались ни слух, ни обаяние.
Цифры скакали вокруг меня злобными хищными насекомыми, я пытался хватать их за щуплые шеи, но оставался
с пустыми руками и, стоило мне оглянуться в одну сторону, как с другой тот час набухал огромный, похожий на
вот-вот обрушущуюся лавину, ком.
— Ты устал, — сказал Котенок, осторожно гладя меня по спине, — Отдохни, Линус. Ты не спал два дня.
— Мы не можем сейчас отстаться без связи.
— Связь ничего не изменит. Коарбли идут своим курсам. Мы может только ждать.
— Не люблю ждать, — криво усмехнулся я, — Я из тех, кто считает, что в последние минуты жизни надо двигаться,
даже если эти движения — судороги ног повешенного.
— Ты ведь не сможешь убедить имперский курьер заедлить ход.
— Это и не требуется.
— Тогда к чему все это?
— Если герханский корабль опоздает... — я вздохнул, получилась незапланированная, но многозначительная пауза,
— Если опоздает... Тогда мы будем знать это заранее.
Котенок тоже вздохнул.
— Тогда все?
— Да, все. У нас с тобой нет будущего, Шири, поэтому мы должны сделать его сами.
— А если не сделаем, то умрем.
Он сказал это совершенно без надрыва, так, как говорил обычно.
Я сдался.
Не торопясь смял все листы с вычислениями, чиркнул зажигалкой, превратив их в пышущий жаром
огненный шар и отправил в море. Потом сломал карандаш попалам и отправил туда же. Котенок, дремавший на
лежанке, проснулся и испуганно наблюдал за тем, как я беру со стола ружье. Ружье мы с некоторых пор стали
держать заряженным и под рукой. Мы не объясняли друг другу, зачем это, но если выходили на косу или собирались
в море на "Мурене", кто-то один из нас всегда прихватывал его с собой. Амулет? Возможно. Но это стало болезненной
привычкой, о которой нам не хотелось говорить. Я направил ствол на экран терминала.
— Что ты делаешь?
— К черту этот мусор, — ответил я сквозь зубы, — От него не больше толку, чем от прошлогодних водорослей.
— Ты с ума сошел?
— Давно, — я плюнул под ноги, бросил ружье на пол и сел на лежанку, — Ничего... Это не страшно.
Глупо убивать то, что не умеет ни действовать самостоятельно, ни чувствовать. К тому же, осколки посекут и
нас с Котенком, я еще недостаточно тронулся чтобы стрелять картечью в маленькой комнате.
— Можно я?
— А?
— Давай я попробую, Линус.
— Попробуешь что? Малыш, это не просто компьютер, это терминал. Его не перепрограммируешь за минуту.
Он не ответил. Зевнул, подошел к компьютеру, стал вдумчиво изучать надписи на экране.
— Я ложусь спать. Не спал уже неизвестно сколько... Растолкай меня утром, хорошо?
