— А-а, тебя уволили?
— Почему? — он медленно поднял на меня глаза. — Просто перевели в службу обеспечения. Или ты имеешь в виду Управление Статистики? Так с этим — все, окончательно.
Я нашел второй стул и тоже сел. Появились Генрих и Лось, но ничего не сказали, просто прошли через зал и исчезли за железной дверью.
— А это что? — я обвел взглядом помещение. — Мастерская? Похоже на мастерскую.
— Эрик! — Зиманский чуть жалобно улыбнулся. — Мы же больше никогда не встретимся. Тебе не жалко?.. А это — спецметро, ничего особенного. Пилить, правда, долго — четырнадцать часов. И почитать ничего не взял, так и буду сидеть и маяться.
Слово "метро" я слышал, а вот "спецметро" — ни разу. Зиманский улыбался, наблюдая за моим озадаченным лицом:
— Ладно тебе, Эрик. Ну, какая разница? Тебе все это никогда не пригодится. В жизни — никогда. Ты сегодня выйдешь отсюда, вернешься домой и заживешь, как раньше, до меня. Ничего для тебя не изменится. И таблетки я тебе оставлю, пей на здоровье. Как ни крути, а ребенок-то вам нужен.
— Хиле, по-моему, не нравится, — поделился я. — Да и мне не особо...
Зиманский поднял брови:
— А может, вы друг друга просто не любите? Тебе это в голову не приходило? Ты не смотри так, задумайся сначала. Она тебе — как старшая сестра, если не как мама. У вас и чувства-то, как у брата с сестрой. Хиля тебе благодарна, что не бросил в тяжелый момент, а ты к ней элементарно привык. Где тут любовь?
— Ну, об этом не тебе судить, — я чувствовал, что он в чем-то прав, а потому обиделся особенно сильно.
— Вот и зря, Эрик. Зря обижаешься. Если тебе интересно, я — подростковый психолог, а никакой не статистик. Ты и сам, по-моему, догадался. Психологу виднее, любовь или не любовь. Впрочем, ладно. Это дело не мое. Но я к вам обоим здорово привязался, даже сердце щемит. Ты — нет?
— Не знаю, — я действительно не знал.
— Молодой ты еще. Девятнадцать лет... сопляк, мальчишка. С моей позиции, конечно. Но люблю я тебя, всегда брата хотел, а вырос с сестрой, — он вдруг протянул руку и погладил меня по щеке.
— Спасибо, — я вежливо отстранился. — Но ты хоть в гости приезжай...
— Никак, — Зиманский пожал плечами. — Нельзя.
— Почему? Мы живем в свободной стране, будет у тебя отпуск, садись на "Ладью" и лети к нам. Хоть на месяц.
Он засмеялся, как мне показалось, умиленно:
— Да нельзя, чудо! У нас летают не "Ладьи", а "Боинги", и ваши диспетчеры никогда не пропустят наш самолет, даже если мне удастся, скажем, его угнать, специально, чтобы прилететь в гости. Как же тебе объяснить... Ну, форматы у нас разные, что ли. Радиочастота другая, позывные... Господи, о чем я? Да "Боинг" просто собьют ваши войска ПВО, и все дела!
— Почему? — я искренне удивился. — Ты все-таки иностранец?..
— Нет. Запомни — я русский. Это... это не другая страна в обычном понимании, это... вообще другое.
— Параллельный мир? — спросил я и сам фыркнул от смеха.
Зиманский остался серьезным:
— Может быть. Я всю жизнь пытаюсь это понять, но не могу, мозги не так устроены. Знаешь, столько всего вокруг этого наворочено, целые диссертации пишутся, толстые такие тома, как кирпичи. Словами это рассказать можно, понять — нельзя. Я живу в мире информации, но ни одна книга, ни один сайт не могут внятно объяснить мне, в каком мире живешь ты.
— Ни один... что?
— Неважно, — Зиманский поморщился. — Все это неважно.
Скрипнула железная дверь, появилась Хиля в расстегнутой куртке и, ни слова не говоря, подошла к нам и присела на перевернутый фанерный ящик. Я улыбнулся ей, но вдруг поймал невероятно грустный, какой-то опустошенный взгляд и осекся.
— Расстроилась девочка, — мягко сказал Зиманский. — Кончилась сказка, да? — он подмигнул Хиле и повернулся ко мне. — Есть хочешь, Эрик? Сейчас будет обедать, а потом я поеду. Завтра буду уже дома.
Есть мне совершенно не хотелось. Вернулись Генрих и Лось, оба напряженные, вслед за ними вышли еще какие-то незнакомые люди. Зиманский достал из расшатанного шкафчика тарелки и принялся разливать густой суп, а Хиля вдруг встала и начала помогать ему — она была единственной женщиной в этой большой компании мужчин. На нее поглядывали со слабым интересом, но разговаривали незнакомцы исключительно друг с другом, словно нас и не существовало.
— Не обращайте внимания, — шепнул Зиманский. — Инерция мышления. Они воспринимают вас немного неадекватно. Я имею в виду — вас всех, как общество.
В зале сделалось людно и шумно, зазвенели ложки. Ели кто сидя, кто стоя, некоторые расположились прямо на полу. Хиля резала черный хлеб и тревожно озиралась, словно кто-то мог ее обидеть.
— Эрик, — Зиманский вернулся с тарелкой на свой стул, — ты ведь понимаешь, что обо всем этом никому говорить не надо? Правительство ваше, собственно, в курсе дела. А остальным ничего знать не полагается. Поэтому — не болтай.
— Когда я болтал?
— И правильно. Я тебе доверяю, ты очень порядочный парень. У-у, горячо... И не сердись ни на что, помни меня по-хорошему. Еще неизвестно, кто счастливее, мы или вы. Может быть, вы. Во всяком случае, в а ш и наблюдатели уезжают домой с гораздо большей охотой, чем я. Что смотришь? Естественно, обмен-то двухсторонний. Ваших, правда, меньше. Сдается мне, не очень-то мы вас интересуем. Так, на всякий случай сидят.
Я переваривал услышанное. Он успокоительно кивнул мне:
— Особо не загружайся.
Хиля, наконец, подала голос:
— Егор, но хоть письмо-то ты сможешь прислать? Передать через своих, например?
— Я постараюсь, — он прижал руку к сердцу.
Спустя полчаса мы его провожали. Я помню только полутемную платформу с деревянными скамейками, низкие своды тоннеля, рельсы и красный приземистый поезд на электрической тяге, короткий, всего с одним вагончиком без окон. Зиманский забросил в вагончик два брезентовых рюкзака с вещами и вышел на платформу проститься.
— А этих людей тоже отослали? — спросила Хиля, кивая на незнакомых пассажиров, которые уже расселись по местам и приготовились ехать.
— Кого отослали, кого просто меняют по плану, — Зиманский пожал плечами. — Лось и Генрих остаются, они выведут вас наверх. Пора мне. Знали бы вы, как не хочется... — он пожал мне руку, чмокнул в щеку стиснувшую зубы Хилю. — Счастливо, ребята.
Хиля обняла его за шею, заставив меня ощутить легкий укус ревности:
— Пока, Егор. Может, еще увидимся.
— Пока, — сказал я.
Мы смотрели, как поезд медленно уползает в тоннель, и молчали. Довольно долго до нас еще доносился вой его двигателя, и я представил, как состав разгоняется в подземной трубе, набирает скорость, летит, проскакивая какие-нибудь технические полустанки, а Зиманский трясется в вагоне вместе с другими пассажирами и думает о нас.
Потом я обернулся к Хиле:
— Что, пойдем?
Она тихо плакала.
Часть 3. ИСТОРИЯ ПИШЕТСЯ, РЕКИ ТЕКУТ
Страх бывает двух видов: медленный и быстрый. Последний, по-моему, лучше, хотя по нервам бьет сильнее — но это уж на любителя.
Мила уронила чашку, и чай брызнул во все стороны — лучами, которые неторопливо, киношно, плавно стали оседать, пока я переваривал случившееся: стучат, нас засекли, и кто-то с той стороны стоит сейчас и раздумывает, не выломать ли дверь. Нас четверо — ребенок не в счет. А их может быть сколько угодно.
Стук повторился, потом чей-то голос явственно сказал:
— Я же слышу, что вы здесь — чего щемитесь?.. Ну, задержался. Класс — их три, молоденькие, и все — как дети, ничего не соображают. Таблеток, что ли, наглотались?.. Эй, ну, вы чего? Пустите.
Я перевел дух: там кто-то один, отставший от своих и не понимающий, видно, куда ему идти. Даже я знал, какая именно дверь в этом коридоре ему нужна, а он пребывал в святом неведении.
Я представил его: маленький, щуплый, почему-то с огромными оттопыренными ушами и носом картошкой, одетый в нелепые шоферские штаны и шапочку до глаз, туповатый, сам — как дитя. Нашел себе жестокое развлечение, воспользовался чьей-то беспомощностью, подкрепленной медикаментами, и упустил момент бегства. А может, все это время он был где-то поблизости, в подвале, в комнате, где, возможно, остались пациентки...
Лемеш подошел к двери, приложил к ней ухо, жестом приказал нам молчать. Я видел: он хочет открыть и потолковать с визитером, но боится за девочку.
— Ребята, вы что там, офигели?.. — неуверенно пробормотал голос с той стороны.
"Ответить?" — взглядом спросил у меня Лемеш. Я покачал головой.
— Показалось, что ли?.. — голос стал тоскливым. — Ой, блин, ну я попал... — и шаги, шаркая, удалились.
— Ф-фу! — выдохнули мы в один голос.
— Пересидим, — шепотом сказал Трубин. Лицо у него было серое, утомленное, совсем больное, но он еще держался.
— Ничего, скоро все кончится! — так же шепотом согласилась Мила, обнимая своего ребенка. — И хуже могло быть.
— А что хуже-то? — удивился я. — И так — государственный переворот...
На меня уставились, хлопая глазами, все — даже девочка. Первым пришел в себя Лемеш:
— Государственный... что? — он вдруг захохотал и тут же осекся, оглянувшись на дверь. — Да ты, парень, на нервной почве свихнулся. Ребята, среди нас — псих!.. Нет, ты мне так нравишься — я тебя просто люблю!
Мила ласково положила мне руку на лоб и сказала со смешной назидательностью в голосе:
— Эрик, этого никогда не будет. У нас это невозможно. Поверь мне — я же психолог.
Не стоило ей ко мне прикасаться — я не смог ответить.
Заговорил Трубин:
— Вот именно, поверь. Ты что! Переворот!.. Да, неприятности. Да, какой-то идиот дорвался до радио. И — да! — наверху взорвали бомбу. Но это — все, больше ничего не будет!.. Я тебе говорил: нарыв зреет, будут события. Но я говорил и другое: введут войска, и все кончится. Мы посидим тут час или два, а потом явятся солдаты и выведут нас наверх.
— Не понимаю, — я сморщился, потому что действительно не понимал. И еще — мне мешала рука Милы, для меня могло существовать что-то одно: или она, или — рассуждения о солдатах.
— Хорошо, — Трубин мимолетно коснулся своей груди. — Я обещал тебе объяснить — и объясню. Но сначала скажи — почему ты украл эту куртку? Тебе бедно живется? Не верю. Я видел — одет ты хорошо.
Я попытался рассказать — о Зиманском, о странной своей жалости к вещи, о выстраданной мной теории кары за любой проступок — и увлекся. Никогда еще меня не слушали так внимательно, буквально открыв рты. Единственное, чего я усердно избегал — любого упоминания о Полине, потому что при звуке ее имени Иосиф начинал плакать. Остальное же — вплоть до видения самолета там, в трубе, я выложил ошарашенным слушателям, и мне неожиданно стало легче. Я перестал врать, и правда, которую я говорил, оказалась легкой и очищающей, как прохладная вода, стекающая на лицо. Никогда не думал, что правда может выглядеть так — забавно, беспомощно, дико и все же — чисто. Да-да, именно это слово.
Наконец, я замолчал и допил из чашки остатки чая.
— Мама дорогая... — пробормотала Мила, поднимая брови совсем как дочка. — Так ведь выходит, что ты тут совершенно, совершенно ни при чем!
— Я же говорю, цепь случайностей...
— Просто потому, что он тебя раскодировал — все только поэтому... — Мила меня не слушала. — Папа, ты представляешь, он его раскодировал!
Они переглянулись. Я тоже оглядел оба лица (похожи немного) и покосился на Лемеша — тот сидел на полу, потягивая очередную сигарету, и ухмылялся.
— Стас, — я не выдержал. — Ну, понятно, толпа психологов у постели тяжелого пациента. Но можете вы мне, идиоту, объяснить — кто кого... это самое? И в чем вообще дело?
— Я — не психолог, я спец по гражданской обороне, бывший вояка, — он взмахнул сигаретой, изобразив дымом знак вопроса. — Вон Трубина допрашивай. А мне что попроще, морду там набить или кадык сломать какому-нибудь бяке-дознавателю... — воспоминание вызвало на его физиономии польщенную улыбку. — Или счетчик Гейгера — это я тоже немного умею.
— Твой Зиманский, — чуть сердито сказал Трубин, — поступил с тобой и с твоей женой очень некрасиво. Неэтично. Он ведь знал о "коде-солнце" и все равно трепался. Мне кажется, — он посовещался взглядом с дочерью, — что жена твоя пострадала даже сильнее, чем ты. Ее бы полечить... Ой, Эрик, не шарахайся! Неужели тебе кажется, что здесь и впрямь мучают невинных граждан? Глупости! Я же тебе говорил — мы лечим. Исправляем ошибки в программе, не более... Хорошо, сначала. Азы, так сказать.
Он сел, выставив тощее колено, обхватил его руками и откашлялся:
— Эрик, начнем с того, что Зиманский сказал чистую правду. Не противоречь — я знаю, что ты в это не веришь. Ты и не должен верить! Просто слушай...
Я прикрыл глаз (слава Богу, Мила убрала ладошку с моего лба) и решил плыть по течению — в конце концов, правда — это те же таблетки. Горько, а надо пить, чтобы стать полноценным...
* * *
Я не помню, что послужило началом конца: то ли отъезд Зиманского, то ли тот факт, что Хиля никак не могла забеременеть. Каждое утро я спрашивал:
— Ну, ты как?
Она отвечала:
— Пока ничего.
Наступила зима, первая зима нашей совместной жизни. Ласка подросла и неожиданно оказалась котом, даже несмотря на то, что в ее ветеринарной метрике было записано "кошка". Я покупал коту кильку, вычесывал комки шерсти, возил его на прививки, и только это живое существо по-прежнему меня любило. Жена (теперь это слово отдавало тревогой) записалась на швейные курсы и стала пропадать на них целыми вечерами. Возвращаясь, она сразу ложилась спать, и я не смел ее потревожить. То, что называлось не "любовью", а всего лишь "проверкой матраса", происходило все реже и реже, дошло уже и до раза в неделю, и странно было ощущать, что меня это почти совсем не волнует. Чисто по-человечески мы тоже чуть отдалились друг от друга, и вот это беспокоило гораздо сильнее.
Однажды, уже в декабре, в выходной, я проснулся раньше Хили и вгляделся в ее лицо. Она спала, свернувшись зародышем под теплым одеялом, и бормотала что-то бессвязное. Я прислушался, но не смог ничего разобрать, только тихие звуки с присвистом и всхлипывания.
— Хиля, малыш, — позвал я.
— Расскажи мне про мамонта, — вдруг явственно произнесла моя жена. — Расскажи. Расскажи...
— Мамонт — это такое животное, — шепотом сказал я. — Оно водилось на Земле очень давно, в древние времена, и было сплошь покрыто мехом. Внешне оно было похоже на слона, но гораздо больше по размеру.
— Не так, — Хиля вздохнула, не просыпаясь. — Плохо рассказываешь. Но мне с тобой хорошо. Я тебя люблю.
— Я тоже тебя люблю, милая, — я осторожно погладил ее по голове. Она улыбнулась и перевернулась на спину, сонно причмокивая. Я придвинулся к ней ближе, обнял, стал гладить ее маленькую, как у девочки, грудь.
— Эрик?! — Хиля вдруг проснулась, будто выскочила из своего сна, и инстинктивно отпихнула мою руку. — Ты что?!..
— А что?..
— Да, извини, — она пришла в себя, вспышка глаз погасла. — Приснилось что-то...
Мне показалось — ей снилась мать. Она и в любви призналась как-то по-дочернему, без страсти. Но вот эта самая вспышка говорила о другом: никакая там была не мама.
