— Так, стой, погоди, — Огонек поднял ладони. — Ты перепутал. Это у меня есть причина ненавидеть его. Это мои родители...
— У него тоже есть, — губы Кави на миг сложились в каменную щель. — Они считают, что твой отец... Тахи? — как-то виновен в смерти его отца, устроил обвал или заманил в ловушку, точно не помню, когда то посольство ехало домой. Не стану скрывать, в юности у меня не было к Тахи добрых чувств. К тому же это дела Юга. Но вряд ли Соль выбрала бы того, кто убивает исподтишка.
— Погоди, — Огонек вскочил, описал круг, снова сел. — Ты не можешь об этом знать, откуда? Неужто Астала и в этом обвинила север?!
— Нет, по счастью, Север она в этом не обвиняла, хотя вроде как пробовала. Я был тогда едва старше тебя, и не особо в курсе дел, — Кави наконец улыбнулся нормально, и вновь посерьезнел:
— Но несколько весен спустя южане разорили одно поселение в землях Уми, решив, что их бывший сородич живет там. Погибли многие, но другие успели скрыться. Тогда я уже был в стражах. Сперва я не мог спать, мне все снилась мертвая Соль. Потом эти твари признались, что предателя там не нашли. Уми просило Тейит о помощи, дело уладили. Боюсь, за разорение деревни южане заплатили не дорого.
— Понятно, — сказал Огонек, бездумно потянув шнурок, державший волосы — те рассыпались. Значит, вот он куда пришел... долго-долго казалось, что это был просто сон, память до сих пор вернулась только кусками. Значит, деревня мертвых ему не привиделась.
Весь следующий день он избегал людей, благо, Лачи со свитой снова ушли на переговоры, без них в лагере было пусто. За Огоньком наверняка присматривали, хотя могли не трудиться — теперь он на дневной перелет орла не приблизился бы к месту, где был вчера. Еще чего не хватало...
Он даже есть отказался, так было тошно. Значит, лишился уже двух родных мест, оба разрушены. Он совсем не помнил жителей деревни, наверное, это было и к лучшему. Кто отдал тот приказ? Точно не Кайе, тогда был еще мал. Его дед? Ахатта выглядел таким благожелательным, хоть и высокомерным. Так на полукровку смотрел — подобрали лягушку в пруду, ну, пусть поиграют, безобидная тварька, смешная...
Но все-таки спаслась часть жителей той деревни. Хижины, видимо, южный отряд разметал со злости. А тот Кайе, какого Огонек увидел вчера, живых не оставил бы. Огоньку повезло, что его не заметил...
"Причина тебя ненавидеть".
Охнув, он потер колено — врезался в торчащий сучок. Кави сказал — поможешь заманить, куда надо. И звук треснувшей ветки вчера, и невесть откуда возникший охранник... да, Огоньку намеренно дали пройти и увидеть того, кого он увидеть хотел. Рисковали, наверное. Чтобы и тот, другой почуял бывшего "ведомого", чимали. А полукровка должен по замыслу стать... кем-то вроде птицы-сигнальщика? Значит, ловушку и приманку Лачи задумал давно, а не решил на месте. Лачи уверен, что Кайе придет за бывшим товарищем.
И будет считать, что полукровка и впрямь был подослан Севером в Асталу около двух весен назад. Втерся в доверие, обвел вокруг пальца с запечатанной памятью, обманом получил Силу, сбежал — и лично заманил его в ловушку. А отец Огонька и впрямь был подкуплен Тейит, в обмен на предательство обретя Соль.
Это все чушь и бред, и...
Подросток схватил валявшуюся ветку и зашвырнул в заросли. И еще одну. И еще, пока не полегчало немного. Тогда только сообразил, что стоит в муравейнике.
Все было тихо. Небо сейчас было ясным, а лес тут совсем не густым. Вдалеке гулко заухала сова, пробуя голос к ночи. Тени ворочались в траве и между стволами, и сам он оказывался то в глубокой тени, то на открытом месте. Под ногами шуршала трава, с тихим треском ломались отсыревшие веточки. Шел, всматриваясь в темноту. Вслушивался — вроде не слышно чужих шагов. Кажется, в лагере все убедились, что полукровка перепуган и отныне будет послушным. Он и был испуган, и сам Лачи не мог предположить, насколько.
Прозрачный камешек снял — теперь никто не прознал бы, куда ушел Огонек. Разве что по следам, но в лесу, пусть не слишком густом, и полном выходов подземного камня, да еще ночью — задача не для рядовых охотников. И вряд ли кому так срочно понадобится полукровка.
Немного неуютно стало, когда прятал камешек под подушку, ведь никто не придет на выручку, если Огонек, скажем, подвернет ногу и застрянет где-нибудь в расселине. Хотя до сих пор нигде не застрял, не считая того давнего обвала.
Шатер для переговоров стоял в центре долины. Южный лагерь — в нижнем "роге" полумесяца". Целиком по внешней дуге долину можно пройти за день, а по внутренней, почти напрямик — пусть и по бездорожью, у самых горных склонов, — часа четыре до южного лагеря. Непростым будет путь, но не привыкать. Половина ночи, сейчас поздно светает.
Шел возбужденный, прислушиваясь ко множеству ночных звуков. Продумывал, что скажет караульным у южного лагеря — имени Кайе должно хватить, чтоб его пропустили. А сам бывший товарищ... да, он так изменился, но надо отдать ему должное — ни разу в прошлом не тронул он Огонька, хоть и мог наорать, разозлившись. И не угрожал никогда. Тот случай с энихи не в счет, Огонек сам подставился.
Хотя бы попытаться сказать, оправдаться. Вряд ли что-то возможно сказать человеку с такими глазами, но все-таки. Ведь раньше ладили, может и сейчас все не безнадежно.
Потому что если остаться на месте, Лачи попросту силой отведет Огонька туда, где ему выгодно ждать, и Кайе придет все равно. И одна Бездна знает, чем это для него обернется. А убегать сейчас в лес насовсем... уже невозможно. Убегал достаточно, хватит. Рано или поздно все равно приходится выбирать.
А если... Кайе ведь тоже может чувствовать их связь, и выйти раньше. Тогда они встретятся где-то в лесу, за пределами южного лагеря. Это было бы лучше всего. Никто из южан не узнает о полукровке. Только вот...
Огонек ощутил, как начинают холодеть кончики пальцев, и кисти, и в животе поселился кто-то холодный и скользкий.
Кайе часто ходит по лесу зверем. И сейчас это разумно — ночью в лесу энихи быстрей человека. Только со зверем говорить бесполезно.
Черная туша — клыки, когти и мышцы — выпрыгнет из кустов, и поминай, как звали. Сам уже испытал, как это бывает, и видел смерти в Круге.
Шел, боясь, что в любой миг вывернет наизнанку от ужаса. Тело было словно из сырой глины и ваты. Прекрасно понимал, куда и к кому идет, если это кто-то действительно почувствует приближение и выйдет навстречу в облике хищника. Но обратно было уже поздно поворачивать. Все-такивдруг все придумал себе, и никто его не собирается подстерегать ночью, и Кайе в лагере, ни о чем не подозревает, и вовсе откажется говорить с беглецом.
Подросток вышел на край поляны. Над головой появился круг открытого неба. Там, высоко-высоко, небесный пастух выгонял на простор своих грис, и они каждый вечер топтали, гасили пламя заката. Там вспыхивали и сгорали маленькие светляки — глупые звезды, решившие подлететь к зажженному каким-то человеком костру. На небо смотреть было легче, оно успокаивало хоть немного.
Огонек сел, привалившись спиной к замшелому сырому стволу. Такая тяжесть навалилась, какой и на прииске не было, где таскал тяжеленные корзины. И руки дрожат, да и ноги. В таком состоянии опасно идти без дороги по темноте.
Как все завязалось...
Но от мысли, что Кайе будет считать и его, и отца Огонька подлыми и двуличными крысами, намеренно засланными, чтобы предать, тошнота была еще сильней.
"Тебе-точто?" — спросил в голове чей-то голос, вроде знакомый. "Пусть считает, кем хочет".
"Мне было неважно, когда я сбежал из Асталы", — возразил он голосу. "А сейчас так нельзя. Должно же быть... человеческое".
...Его имя — Тевари, "солнечный тростник". Родители, бабушка — они ведь учили его думать и поступать правильно. Почему бы не начать доверять себе самому?
Он внезапно успокоился. Страх не прошел, но мешать перестал, как нечто неизбежное.
Надо идти. Поднявшись, Огонек еле слышно вздохнул, сделал пару шагов.
— Ты уверен? — раздалось сбоку.
Четкий силуэт обозначился, отделившись от мешанины черных стволов. Огонек вздрогнул, сердце чуть не выскочило из глотки. Невесть как полукровка сумел совладать с собой.
— Кайе... — тихо сказал, не двигаясь. — Ты... так изменился.
— Неужто? И где же все остальные?
— Кто?
— Северяне. Ты же приманка для меня. Не строй дурачка.
Он ждал засады, понял Огонек. Понял все сам. Пришел, уверенный, что идет в ловушку. Это такая ненависть, самоуверенность или что?
— Я один, — застыл на месте, сглотнул с трудом — почти забытая уже тяжесть сдавила грудь, все заготовленные слова испарились: — Я... сам вот только узнал об этом, и понял, что должен предупредить.
— Да неужто? — ярость полыхнула в голосе, обожгла Огонька изнутри. — Еще издеваешься?
— Посмотри, тут нет никого! Мне незачем врать! Я никогда бы не согласился на это! Я сбежал, пока все спят, и от охраны тоже.
Юноша смерил его взглядом, в котором ненависть мешалась с презрением, и выбросил руки в стороны. Кусты заполыхали рядом и на другом конце поляны, пламя побежало кольцом, искры посыпались с нижних веток сосен и пихт. С гвалтом взлетели птицы. Вскрикнув, полукровка метнулся в сторону, на открытое место.
— Стоять! — Кайе догнал его, бросил наземь. Закрыв голову руками, Огонек ждал, что его сейчас поглотит пожар, но пожара не было. Потянуло гарью, и все на этом. Он решился приподнять голову, потом встал, чувствуя, как ноги дрожат. Пламя погасло — похоже, Кайе и не пытался ничего поджигать всерьез, лишь хотел, чтобы засада себя выдала.
— Допустим, ты не соврал, — голос былого приятеля звучал глухо. — Зачем тогда пришел?
— Предупредить...
— Какое благородство! Ты высоко взлетел. Надо же, в свите Лачи! Или ты в ней был и раньше, по следам своего отца?
— Я был мальчишкой для черной работы на прииске и бродягой, пока не попал к тебе.
— Поэтому ты сбежал, в благодарность?
— Къятта оставил меня в Башне, чтобы я умер там. Я выбрался чудом.
— Глупо и не смешно. Къятта не смог убить мальчишку?
— Твой брат сказал... — Огонек зажмурился, вспоминая. Как не хотелось снова нырять в тот день.... — Он сказал, что моя смерть ударит и по тебе. Ты слишком много вложился в меня, пытаясь разбудить Силу. Он привязал меня в подвале Башни, сказав, что только там ты меня не найдешь — ее голос громче нашей связи.
— Смеешь приплетать сюда и Хранительницу? — Кайе качнулся вперед, пальцы стиснули запястье подростка, чуть не сломав; он швырнул Огонька на колени.
— Ну, соври еще что-нибудь.
Огонек осознал, что жить ему осталось недолго. Пожалел, что пришел сюда.
— Мне незачем врать! Мне хотелось выжить, и все! — произнес отчаянно, пытаясь не кричать от боли в вывернутой руке и жалея, что не умеет говорить гладко и убедительно.
Кайе поднял его руку повыше, а другой своей взял Огонька за горло:
— И как же ты выбрался?
Огонек боялся двинуться. Полностью подчиниться... тогда, может быть, Кайе не сделает одного-единственного движения... просто так, испытав мимолетную ярость.
Тот слегка разжал пальцы, давая возможность говорить, но глаза, как у зверя, чуть поблескивали в темноте. Как же он изменился... Слова прилипли к горлу, очень шершавые и тяжелые. Но нельзя же молчать. И лучше не называть имя спасителя.
— Петлю снял кто-то из ваших, зачем уж ему... и он же сказал, что можно уплыть через решетку в воде, — прошептал подросток, впиваясь ногтями свободной руки в ладонь, будто собственную жизнь держал и боялся — она утечет в малейшую щель. Несмотря на боль в плече, шевельнуться не осмелился — лишнее движение может дорого обойтись. — Я сумел выплыть, и ушел в лес.
— Что ж не вернулся ко мне?
— Твой брат убил бы меня.
— Разве я плохо тебя защищал? — ядовито спросил Кайе.
— Так, что я оказался привязанным в подземелье!
Горячие пальцы сжались. Придушенный Огонек невольно дернулся, и плечо словно раскаленным ножом пробило.
— Пусти, — шевельнул непослушными губами, как только былой приятель ослабил хватку, и захлебнулся кашлем. Ощутил — его поднимают с земли.
— Смотри мне в глаза.
— Не могу, — выдавил Огонек.
— Смотри, я сказал.
— Ты бы видел себя сейчас! — боль уходила, уступая место осознанию, что терять все равно нечего. Так уже было когда-то, давно... они стояли у стены, поросшей плющом...
— Что еще скажешь? — пальцы теперь едва касались кожи, но руку от горла Кайе не убирал. Так хищник держит добычу, думая, убивать или еще поиграть. Больше всего хотелось вынырнуть из-под сумрачного взгляда, оказаться подальше от этих рук... и нестись к северному лагерю. Да, а трава вокруг загорится...
— Ты сказал, что и раньше я был в свите Лачи. Но я никогда до встречи с тобой не видел севера. Я родился в глухой деревушке, потом мы с семьей жили в лесу... Память целиком так и не вернулась ко мне, но что-то удалось вспомнить. Мое имя Тевари — так назвали родители. Моя мама была из эсса. Ее звали Соль.
Слегка задохнулся на этом имени, тяжко было его произносить. А полностью память так и не вернулась — и вряд ли вернется. Все равно... теперь это не имеет значения. Подбирать слова было тяжело, хоть и вспомнил, какие составлял фразы заранее.
— Мама.... Отец оставил Асталу из за нее. Мне было двенадцать, когда загорелся лес. Мы сперва жили там вшестером, потом еще двое детей родилось у другой женщины. Моего отца звали Тахи. Это он... служил твоему отцу.
Кайе задумчиво смотрел, держа руку у шеи Огонька. Но теперь не сжимал — только касался кончиками пальцев. Огонек уже и забывать начал, какие у южанина горячие руки.
Огонек отдышался и продолжал, медленно, словно вглядываясь внутрь себя.
— Мы жили недалеко от реки Иска...
— Понятно, — глухо сказал Кайе. — Я уже понял. Так вот почему в Асталу прислали именно тебя!
Огонек не выдержал:
— Дурак ты совсем! Ты бы мог вместе проводить время, есть, находиться под одной крышей с тем, кто виновен в смерти твоего отца? Долго, не одну луну — смеяться с ним вместе, разъезжать по лесам, принимать его покровительство, ради невесть какого плана далеко в будущем? А ведь ты своего даже не знал, а я... по-твоему я вовсе без чувств?
— Вы и не на такое способны, втереться в доверие ради мести самое то. К тому же убить меня лично ты не мог все равно, — отозвался Кайе, но в голосе вместо ярости проскользнул интерес.
— Да пошел ты, — безнадежно сказал Огонек, и Кайе вдруг усмехнулся:
— Ладно, еще что скажешь? И не ори на всю долину.
— Мой отец ни в чем не виновен.
— Может, ты и вправду так думаешь, но ты этого не знаешь.
— Ты тоже. Все мы можем только верить или не верить... В Тейит мне рассказали, почему был пожар на реке Иска, и я понял, из-за чего так боюсь огня. Но свидетелей с севера не осталось... что было там? Мне надо узнать, — сказал он отчаянно, глядя в землю. — Кто начал первым и почему люди погибли?
— Думаю, тебе достаточно всего наговорили.
— Я слышал их слова. Не ваши... не твои.
