Но формальности для того и существуют, чтобы их обходили люди, понимающие устройство мира. Можно оформить поставку через третьи страны. Можно назвать машины "образцами для сельскохозяйственной выставки". Можно выделить исключение под гуманитарную продовольственную программу. Можно провести через союзную фирму, через фонд, через научно-технический обмен. Если понадобится, президент подпишет специальное разрешение.
Хотя... наш бравый генерал-президент Айк, памятуя, какую большую свинью русские подложили ему в Мадрасе, наверняка заупрямится столь вопиющему сношению с "заклятым врагом". Ничего, вежливо, но твердо убедим его все-таки пойти на столь щедрый "жест доброй воли". Через Риччи — а уж он то проявит должное красноречие, в счет будущих преференций в команде Барри.
Джентльмен потянулся к телефону, но задержал пальцы над трубкой. Вся эта история, начавшаяся вполне невинно, как "Письмо мистеру Сталину от юной мисс Смит из Де-Мойна, штат Айова", с каждым разом становилась "все чудливее и странноватее", как сказал бы известный сказочник.
Русские играли тонко. Хотели показать Америке человеческое лицо социализма. И начали с присущим им размахом. Девочку из Айовы уже превратили в "посла мира". Сталин принял её в Кремле. Предложил ей целый месяц каникул в России. И одновременно предлагают её отцу очень выгодный контракт. Не арест, не угрозы, не грубая вербовка, не индокринация пропагандой и "потёмкирскими деревнями" — нет, упор явно сделан именно на ценности американского образа жизни. Деньги, уважение, внимание, возможности. Слишком умно. Слишком опасно!
Он раскрыл другую папку — досье. Пока там имелось немногое: фото, возраст, детство, семья, школа, инцидент в Де-Мойне, письма, поездка, первые публикации её интервью и речей, психологический профиль, составленный на скорую руку хоть и профессионалом, но явно тем, кто никогда не видел девочку живьём.
Пожилой джентльмен не любил ждать чужих выводов. Он привык сам видеть зерно в россыпи песка. Целый месяц каникул за "железным занавесом" — и для кого, для ребенка! Понятно, что вся либерально-демократическая пресса и примкнувшие к ней пацифисты-миротворцы будут пищать от восторга, а их оппоненты из лагеря маккартистов "ястребов"-консерваторов скрипеть зубами и исходить желчью и злобой — что, собственно, русским от них и требуется. Но сказать, что русские (из будущего или из настоящего, не важно!) при этом сильно рискуют — это ничего не сказать! Взрослого человека можно контролировать, есть методы. Ребенка, а тем более, тинейджера переходного возраста, контролировать невозможно в принципе, особенно при неформальных контактах со сверстниками. И что там за месяц пребывания в России может выкинуть эта девчонка, или советские детишки могут выкинуть в отношении нее — одному лишь Господу известно... или всё же, не только лишь Ему одному? Черт побери, так кем же стала эта Аманда Смит в иной временной линии, известной Анне Лазаревой, той самой русской женщине, которую посвященные всё чаще называли послом из будущего? Почему Москва на угрозу расправы над ней отреагировала столь оперативно, а теперь еще и вложилась столь крупно именно в неё? С огромным риском для себя вложилась, как уже было сказано. Из жалости, из пропаганды? Смешно! Потому, что они знали ее в будущем. Кем же она станет, когда вырастет — если даже сейчас виден ее потенциал?
В тринадцать девчоночьих лет пережить покушение на свою жизнь, да ещё и в столь мерзопакостной манере... Никогда не доверяйте серьезных дел, некомпетентным дилетантам и поехавшим на голову религиозным фанатикам — они утопят вас в дерьме, кхе-хе!.. Это кстати, хорошая памятка, что на кое-ком из членов Клуба висит весомый должок "за беспокойство" — мелочь, а приятно. И даже полезно. В том числе, и для девчонки. Меньше будет желающих повторить, а с оставшимися уж как-нибудь разберемся.
Пережить покушение, которое вполне могло сломать и взрослого — и потом не сбежать или забиться куда-нибудь в страхе, а активно включиться в борьбу за себя, родных и друзей — это, без шуток, внушало. Если бы, после такого инцидента, она и ее семья ушли в глухую оборону на ферме под Морниг Сан, ощетинившись оружием и не доверяя ни шерифу, ни полиции, ни ФБР, ни хоть самому Генри Уоллесу — которого этот почтенный джентльмен в свое время всерьез подумывал прислать им на выручку, если бы ситуация в Де-Мойне пошла по совсем уж плохому сценарию — язык бы не повернулся назвать это трусостью и осудить. Но в истинном духе тех самых салемских процессов, прямо на глазах собрания лучших людей родного города открыто указать на одного из них как на злодея — воистину, теперь Де-Мойну точно не отмыться от неформального прозванья "Нью-Салем"! — это внушало ещё больше.
А теперь она не испугалась и Кремля. Не растерялась перед Сталиным. Сумела говорить так, что её услышали. И — самое важное — уже поняла, что всякий моральный жест обязательно должен иметь еще и материальное подкрепление. Миру — мир, а вот ее отцу неплохо бы заключить очень выгодную сделку.
Он тихо рассмеялся. Да, в девчонке есть талант! Сырой, провинциальный, неогранённый. Слишком искренний, чтобы быть безопасным. Но именно поэтому — столь драгоценный!
В эту игру, как видно, русские собирались играть всерьёз. Что ж. В эту игру можно играть и вдвоём! Если Москва хочет вырастить из Аманды символ мира, Америка может вырастить из неё символ свободного мира. Если русские показывают ей фабрики, школы, больницы и звёздные корабли, ей можно показать Советы изнутри американского интереса: контракты, пресса, фонды, лекционные туры, колледжи, встречи с сенаторами, телевизионные интервью.
Только не ломать и не подавлять! Ломают и подавляют грубые службы, заточенные на работу с совсем другим человеческим материалом. В лучшем случае — задействуют "в темную". В худшем, уже упомянутые некомпетентные дилетанты топят все дело в дерьме. Настоящую же влиятельную фигуру с настоящими убеждениями выращивают долго и целенаправленно — да, вы все верно поняли, детства. Ограняют. Подводят к нужным людям. Дают ей возможность искренне верить, что она сама прокладывает путь.
Он снял трубку:
— Соедините меня с Ричардом, — сказал он секретарю. — Да, срочно. И ещё: подготовьте меморандум по возможному исключению из эмбарго для сельскохозяйственного оборудования. Не двойного назначения. Подчеркнуть: гуманитарный аспект, продовольственная безопасность, мирная торговля, жест доброй воли.
Он помолчал и добавил:
— И ещё, найдите мне лучших людей для этой девочки. Не из тех, кто пишет лозунги. Из тех, кто умеет работать с будущим. Начните с Сайруса Итона и его кливлендской группы, а затем...
Он чуть помедлил и закончил :
-...а в остальном я доверяю вашему профессионализму. Результат жду по готовности.
Положив трубку, он снова посмотрел на фотографию Аманды в досье.
Девчонка. Ну как есть, девчонка с фермы! На снимке, сделанном агентами ФБР во время беседы в родном доме, она выглядела именно так — испуганной, упрямой, худенькой, с глазами человека, на своей шкуре познавшего добро и зло этого мира; понявшего, что миром правят взрослые, которые порой могут оказаться вовсе не теми, кем кажутся — и потому ещё не решивший, стоит ли им подчиняться.
Джентльмен затушил остаток сигары в хрустальной пепельнице.
— Ну что ж, мисс Смит, — сказал он почти ласково. — Посмотрим, кто научит вас играть лучше.
Он закрыл папку с досье. Отложил в сторону. Затем, будто совершая доведенный за долгие годы до совершенства привычный ритуал, раскурил новую сигару. Встал из-за стола. Подошел к панорамному окну, откуда из его пентхауса открывался великолепный вид на скайлайн Чикаго. Сделал глубокую затяжку...
— ...Всё чудливее и странноватее... — тихо пробормотал он, выпустив дым, так и не решившись даже наедине с собой, даже шепотом озвучить столь экстравагантно охарактеризованную им мысль. Которая занимала его с того момента, как он понял, что между его идейкой вбросить в прессу "Письмо от мистера и миссис Смит из Де-Мойна, штат Айова", чтобы смягчить общественное мнение по Шанхайскому кризису, и линией судьбы этой девочки существует некая параллель. Что здесь наличествует вовсе не параллель, а очень даже связь, прямая или косвенная, ему не хотелось даже думать. Он гнал эту мысль, подавлял, но она, как заноза в заднице, раз за разом напоминала о себе, особенно, что характерно, в минуты покоя — такие, как сейчас.
— В эту игру можно играть и вдвоем... — так же тихо пробормотал он после еще одной затяжки.
Знать бы еще, наверняка, кто тут кем играет "в темную" на самом деле? И не является ли он сам, как и его фракция в Клубе, такой же частью игры русских из будущего (или, как их еще называют некоторые посвященные — задверцев), как и эта девочка, и ее семья? Не являются ли только что отданные им распоряжения, или того хуже, даже помыслы частью их плана уже в этой линии времени? Не играет ли он сам сейчас по чужим правилам, истово веруя, что заставляет других играть по своим?
— Кто контролирует будущее, тот контролирует и прошлое, — тихо произнес он, глядя как струйки табачного дыма, вьются перед стеклом, через которое даже на небоскребы можно смотреть сверху вниз; так, словно, сплетаются в линии чьих-то судеб (в конце-концов, чем они хуже кофейной гущи или воска в воде?). — А кто контролирует ее прошлое, тот контролирует и наше настоящее... и наше будущее...
Паранойа? Быть может и так. Но паранойа — это никакая не гарантия, что за вами и правда никто не следит!
Снова — Аманда Смит.
Аудиенция у Сталина закончилась буднично. Без театральных эффектов, которых Аманда ожидала с детства, наслушавшись американского радио и насмотревшись кинохроники. Даже без журналистов!
Сталин поднялся, коротко кивнул гостям, словно хозяин дома, завершивший важный, но вполне обычный разговор, и ушёл через ту же дверь, откуда появился. Следом вышел Пономаренко. Анна Лазарева задержалась на секунду, о чём-то тихо переговорила с Лючией — и только после этого семья Смитов осталась одна посреди огромного кремлёвского кабинета, который вдруг стал казаться пустым и слишком тихим.
Только тогда Аманда поняла, что всё это было на самом деле. Они действительно сидели за одним столом со Сталиным.
Когда их вывели обратно в приёмную, к Роберту Смиту подошёл Пономаренко — уже без официальной торжественности, почти по-деловому. Рядом с ним шла Анна Лазарева.
— Мистер Смит, — сказал премьер-министр СССР, — насколько я понимаю, вы представляете фирму "Джон Дир"?
Папа даже слегка растерялся.
— Ну... не совсем представляю. Я менеджер региональных продаж.
— Тем лучше, — ответил Пономаренко. — Наша страна заинтересована в закупке мирной сельскохозяйственной техники. Если вы не возражаете, сегодня после обеда с вами свяжется товарищ из Внешторга для предварительного обсуждения.
Так всё и началось.
Позже Аманда не раз думала, что именно в тот момент отец перестал быть просто сопровождающим лицом в её путешествии и сам стал участником большой игры.
После возвращения в гостиницу всё разделилось. Папа почти сразу уехал на переговоры — с видом человека, который ещё не понимает, насколько внезапно изменилась его жизнь. Мама тоже уехала — смотреть советский госпиталь. Её сопровождал молодой русский переводчик в очках, удивительно похожий на университетского преподавателя, а вовсе не на грозного агента тайной полиции, как ожидал Дэвид.
Аманда и брат остались в номере одни. Ненадолго. Вскоре в дверь постучали.
На пороге стояли Лючия и Полина. Они уже были одеты куда проще, чем в Кремле — в легких летних платьях, и все тех же "летящих" плащах-накидках. Однако же Лючия даже в таком виде была похожа, больше на кинозвезду, чем на человека, которого американские газеты называли "русской Красной Леди".
-Хотите увидеть советских людей вблизи? — спросила Полина — не витрину, не официальный приём. Можем это устроить.
— И куда именно нас собираются везти? — насторожился Дэвид.
— С вашими родителями мы уже говорили, — спокойно ответила Лючия. — Они не возражают.
У входа уже ждала машина. Не чёрный лимузин из кремлёвского кортежа. А округлая, тёмно-зелёная, с блестящими крыльями и хромированной решёткой радиатора. Кабриолет — с откидным верхом. И сама Лючия села за руль!
— "Победа", — сказала Аманда, уже узнавая марку. Эти автомобили попадались в Москве постоянно.
— Правильно, — кивнула Полина. — Вы быстро учитесь.
Москва за окнами постепенно менялась. Сначала — широкие проспекты и большие дома центра. Потом улицы становились уже, дома ниже, заводские трубы — ближе. Трамваи гремели на поворотах. Над переездами висели провода. На стенах мелькали плакаты — стройки, космос, рабочие с поднятыми руками.
Аманда всё смотрела в окно, пытаясь понять, где заканчивается спектакль и начинается настоящая жизнь.
— Куда мы едем? — не выдержал наконец Дэвид.
— Вы ведь сомневались, что вам здесь показывают только фасад? — сказала Полина — позвольте познакомить вас с самой демократической публикой Москвы.
Машина свернула ещё раз и остановилась возле железных ворот. Справа, длинное здание из красного кирпича, уходящее вглубь закрытого двора. В торце под навесом — запертая железная дверь. Возле ворот на веревке, подвешенной к железной балке, висела автомобильная покрышка. По сторонам — не жилые дома, а какие-то промышленные здания, заводские трубы, эстакада железной дороги. Все очень было похоже на тайную тюрьму НКВД — из фильмов, что Аманда смотрела дома.
— Куда вы нас привезли? — напрягся Дэвид.
Лючия посмотрела на него с лёгкой насмешкой.
— Это, как бы сказали у вас в Америке... байкер-клуб.
— Что?
— Лучший в Москве, — спокойно закончила она. — Я состою здесь почётным членом. Мой муж — председатель клуба. Ну а Полиночка пока рядовая участница.
Полина театрально вздохнула.
— И меня всё ещё заставляют мыть мотоциклы после выездов.
— Мотороллеры — поправила Лючия — девушкам, при езде по городу, они больше подходят.
— Байкеры? — переспросила Аманда, не веря услышанному.
Само это слово казалось здесь невозможным.
"Дорожные волки", "хозяева дорог", "железные всадники" — как их только не называли в Америке. Особенно на Западном побережье, где после войны начали возникать целые компании людей на тяжёлых мотоциклах. Говорили, что туда шли бывшие морские пехотинцы и лётчики Тихого океана — те, кто слишком долго жил войной и уже не умел существовать иначе.
Крутые парни. Патриоты. Любители скорости, выпивки и драк. Газеты уверяли, что это — романтика свободы. Полиция утверждала, что это почти организованные банды. А добропорядочные матери, вроде миссис Смит, считали, что приличной девушке лучше держаться от подобных людей как можно дальше. Даже до Айовы доходили рассказы о ночных гонках, перестрелках у придорожных баров и людях в кожаных куртках с нашивками, которых шерифы предпочитали лишний раз не останавливать. И потому увидеть что-то подобное здесь, в Советском Союзе, казалось столь же невозможным, как встретить на улицах Чикаго стадо африканских бегемотов.
