Прекрасный новый мир (Мв-23)

Русские играли тонко. Хотели показать Америке человеческое лицо социализма. И начали с присущим им размахом. Девочку из Айовы уже превратили в "посла мира". Сталин принял её в Кремле. Предложил ей целый месяц каникул в России. И одновременно предлагают её отцу очень выгодный контракт. Не арест, не угрозы, не грубая вербовка, не индокринация пропагандой и "потёмкирскими деревнями" — нет, упор явно сделан именно на ценности американского образа жизни. Деньги, уважение, внимание, возможности. Слишком умно. Слишком опасно!

Он раскрыл другую папку — досье. Пока там имелось немногое: фото, возраст, детство, семья, школа, инцидент в Де-Мойне, письма, поездка, первые публикации её интервью и речей, психологический профиль, составленный на скорую руку хоть и профессионалом, но явно тем, кто никогда не видел девочку живьём.

Пожилой джентльмен не любил ждать чужих выводов. Он привык сам видеть зерно в россыпи песка. Целый месяц каникул за "железным занавесом" — и для кого, для ребенка! Понятно, что вся либерально-демократическая пресса и примкнувшие к ней пацифисты-миротворцы будут пищать от восторга, а их оппоненты из лагеря маккартистов "ястребов"-консерваторов скрипеть зубами и исходить желчью и злобой — что, собственно, русским от них и требуется. Но сказать, что русские (из будущего или из настоящего, не важно!) при этом сильно рискуют — это ничего не сказать! Взрослого человека можно контролировать, есть методы. Ребенка, а тем более, тинейджера переходного возраста, контролировать невозможно в принципе, особенно при неформальных контактах со сверстниками. И что там за месяц пребывания в России может выкинуть эта девчонка, или советские детишки могут выкинуть в отношении нее — одному лишь Господу известно... или всё же, не только лишь Ему одному? Черт побери, так кем же стала эта Аманда Смит в иной временной линии, известной Анне Лазаревой, той самой русской женщине, которую посвященные всё чаще называли послом из будущего? Почему Москва на угрозу расправы над ней отреагировала столь оперативно, а теперь еще и вложилась столь крупно именно в неё? С огромным риском для себя вложилась, как уже было сказано. Из жалости, из пропаганды? Смешно! Потому, что они знали ее в будущем. Кем же она станет, когда вырастет — если даже сейчас виден ее потенциал?

В тринадцать девчоночьих лет пережить покушение на свою жизнь, да ещё и в столь мерзопакостной манере... Никогда не доверяйте серьезных дел, некомпетентным дилетантам и поехавшим на голову религиозным фанатикам — они утопят вас в дерьме, кхе-хе!.. Это кстати, хорошая памятка, что на кое-ком из членов Клуба висит весомый должок "за беспокойство" — мелочь, а приятно. И даже полезно. В том числе, и для девчонки. Меньше будет желающих повторить, а с оставшимися уж как-нибудь разберемся.

Пережить покушение, которое вполне могло сломать и взрослого — и потом не сбежать или забиться куда-нибудь в страхе, а активно включиться в борьбу за себя, родных и друзей — это, без шуток, внушало. Если бы, после такого инцидента, она и ее семья ушли в глухую оборону на ферме под Морниг Сан, ощетинившись оружием и не доверяя ни шерифу, ни полиции, ни ФБР, ни хоть самому Генри Уоллесу — которого этот почтенный джентельмен в свое время всерьез подумывал прислать им на выручку, если бы ситуация в Де-Мойне пошла по совсем уж плохому сценарию — язык бы не повернулся назвать это трусостью и осудить. Но в истинном духе тех самых салемских процессов, прямо на глазах собрания лучших людей родного города открыто указать на одного из них как на злодея — воистину, теперь Де-Мойну точно не отмыться от неформального прозванья "Нью-Салем"! — это внушало ещё больше.

А теперь она не испугалась и Кремля. Не растерялась перед Сталиным. Сумела говорить так, что её услышали. И — самое важное — уже поняла, что всякий моральный жест обязательно должен иметь еще и материальное подкрепление. Миру — мир, а вот ее отцу неплохо бы заключить очень выгодную сделку.

Он тихо рассмеялся. Да, в девчонке есть талант! Сырой, провинциальный, неогранённый. Слишком искренний, чтобы быть безопасным. Но именно поэтому — столь драгоценный!

В эту игру, как видно, русские собирались играть всерьёз. Что ж. В эту игру можно играть и вдвоём! Если Москва хочет вырастить из Аманды символ мира, Америка может вырастить из неё символ свободного мира. Если русские показывают ей фабрики, школы, больницы и звёздные корабли, ей можно показать Советы изнутри американского интереса: контракты, пресса, фонды, лекционные туры, колледжи, встречи с сенаторами, телевизионные интервью.

Только не ломать и не подавлять! Ломают и подавляют грубые службы, заточенные на работу с совсем другим человеческим материалом. В лучшем случае — задействуют "в темную". В худшем, уже упомянутые некомпетентные дилетанты топят все дело в дерьме. Настоящую же влиятельную фигуру с настоящими убеждениями выращивают долго и целенаправленно — да, вы все верно поняли, детства. Ограняют. Подводят к нужным людям. Дают ей возможность искренне верить, что она сама прокладывает путь.

Он снял трубку:

— Соедините меня с Ричардом, — сказал он секретарю. — Да, срочно. И ещё: подготовьте меморандум по возможному исключению из эмбарго для сельскохозяйственного оборудования. Не двойного назначения. Подчеркнуть: гуманитарный аспект, продовольственная безопасность, мирная торговля, жест доброй воли.

Он помолчал и добавил:

— И ещё, найдите мне лучших людей для этой девочки. Не из тех, кто пишет лозунги. Из тех, кто умеет работать с будущим. Начните с Сайруса Итона и его кливлендской группы, а затем...

Он чуть помедлил и закончил :

-...а в остальном я доверяю вашему профессионализму. Результат жду по готовности.

Положив трубку, он снова посмотрел на фотографию Аманды в досье.

Девчонка. Ну как есть, девчонка с фермы! На снимке, сделанном агентами ФБР во время беседы в родном доме, она выглядела именно так — испуганной, упрямой, худенькой, с глазами человека, на своей шкуре познавшего добро и зло этого мира; понявшего, что миром правят взрослые, которые порой могут оказаться вовсе не теми, кем кажутся — и потому ещё не решивший, стоит ли им подчиняться.

Джентльмен затушил остаток сигары в хрустальной пепельнице.

— Ну что ж, мисс Смит, — сказал он почти ласково. — Посмотрим, кто научит вас играть лучше.

Он закрыл папку с досье. Отложил в сторону. Затем, будто совершая доведенный за долгие годы до совершенства привычный ритуал, раскурил новую сигару. Встал из-за стола. Подошел к панорамному окну, откуда из его пентхауса открывался великолепный вид на скайлайн Чикаго. Сделал глубокую затяжку...

— ...Всё чудливее и странноватее... — тихо пробормотал он, выпустив дым, так и не решившись даже наедине с собой, даже шепотом озвучить столь экстравагантно охарактеризованную им мысль. Которая занимала его с того момента, как он понял, что между его идейкой вбросить в прессу "Письмо от мистера и миссис Смит из Де-Мойна, штат Айова", чтобы смягчить общественное мнение по Шанхайскому кризису, и линией судьбы этой девочки существует некая параллель. Что здесь наличествует вовсе не параллель, а очень даже связь, прямая или косвенная, ему не хотелось даже думать. Он гнал эту мысль, подавлял, но она, как заноза в заднице, раз за разом напоминала о себе, особенно, что характерно, в минуты покоя — такие, как сейчас.

— В эту игру можно играть и вдвоем... — так же тихо пробормотал он после еще одной затяжки.

Знать бы еще, наверняка, кто тут кем играет "в темную" на самом деле? И не является ли он сам, как и его фракция в Клубе, такой же частью игры русских из будущего (или, как их еще называют некоторые посвященные — задверцев), как и эта девочка, и ее семья? Не являются ли только что отданные им распоряжения, или того хуже, даже помыслы частью их плана уже в этой линии времени? Не играет ли он сам сейчас по чужим правилам, истово веруя, что заставляет других играть по своим?

— Кто контролирует будущее, тот контролирует и прошлое, — тихо произнес он, глядя как струйки табачного дыма, вьются перед стеклом, через которое даже на небоскребы можно смотреть сверху вниз; так, словно, сплетаются в линии чьих-то судеб (в конце-концов, чем они хуже кофейной гущи или воска в воде?). — А кто контролирует ее прошлое, тот контролирует и наше настоящее... и наше будущее...

Паранойа? Быть может и так. Но паранойа — это никакая не гарантия, что за вами и правда никто не следит!

Снова — Аманда Смит.

Аудиенция у Сталина закончилась буднично. Без театральных эффектов, которых Аманда ожидала с детства, наслушавшись американского радио и насмотревшись кинохроники. Даже без журналистов!

Сталин поднялся, коротко кивнул гостям, словно хозяин дома, завершивший важный, но вполне обычный разговор, и ушёл через ту же дверь, откуда появился. Следом вышел Пономаренко. Анна Лазарева задержалась на секунду, о чём-то тихо переговорила с Лючией — и только после этого семья Смитов осталась одна посреди огромного кремлёвского кабинета, который вдруг стал казаться пустым и слишком тихим.

Только тогда Аманда поняла, что всё это было на самом деле. Они действительно сидели за одним столом со Сталиным.

Когда их вывели обратно в приёмную, к Роберту Смиту подошёл Пономаренко — уже без официальной торжественности, почти по-деловому. Рядом с ним шла Анна Лазарева.

— Мистер Смит, — сказал премьер-министр СССР, — насколько я понимаю, вы представляете фирму "Джон Дир"?

Папа даже слегка растерялся.

— Ну... не совсем представляю. Я менеджер региональных продаж.

— Тем лучше, — ответил Пономаренко. — Наша страна заинтересована в закупке мирной сельскохозяйственной техники. Если вы не возражаете, сегодня после обеда с вами свяжется товарищ из Внешторга для предварительного обсуждения.

Так всё и началось.

Позже Аманда не раз думала, что именно в тот момент отец перестал быть просто сопровождающим лицом в её путешествии и сам стал участником большой игры.

После возвращения в гостиницу всё разделилось. Папа почти сразу уехал на переговоры — с видом человека, который ещё не понимает, насколько внезапно изменилась его жизнь. Мама тоже уехала — смотреть советский госпиталь. Её сопровождал молодой русский переводчик в очках, удивительно похожий на университетского преподавателя, а вовсе не на грозного агента тайной полиции, как ожидал Дэвид.

Аманда и брат остались в номере одни. Ненадолго. Вскоре в дверь постучали.

На пороге стояли Лючия и Полина. Они уже были одеты куда проще, чем в Кремле — в легких летних платьях, и все тех же "летящих" плащах-накидках. Однако же Лючия даже в таком виде была похожа, больше на кинозвезду, чем на человека, которого американские газеты называли "русской Красной Леди".

-Хотите увидеть советских людей вблизи? — спросила Полина — не витрину, не официальный приём. Можем это устроить.

— И куда именно нас собираются везти? — насторожился Дэвид.

— С вашими родителями мы уже говорили, — спокойно ответила Лючия. — Они не возражают.

У входа уже ждала машина. Не чёрный лимузин из кремлёвского кортежа. А округлая, тёмно-зелёная, с блестящими крыльями и хромированной решёткой радиатора.

— "Победа", — сказала Аманда, уже узнавая марку. Эти автомобили попадались в Москве постоянно.

— Правильно, — кивнула Полина. — Вы быстро учитесь.

Москва за окнами постепенно менялась. Сначала — широкие проспекты и большие дома центра. Потом улицы становились уже, дома ниже, заводские трубы — ближе. Трамваи гремели на поворотах. Над переездами висели провода. На стенах мелькали плакаты — стройки, космос, рабочие с поднятыми руками.

Аманда всё смотрела в окно, пытаясь понять, где заканчивается спектакль и начинается настоящая жизнь.

— Куда мы едем? — не выдержал наконец Дэвид.

Полина переглянулась с Лючией.

— Вы ведь сомневались, что вам здесь показывают только фасад? — сказала Лючия. — позвольте познакомить вас с самой демократической публикой Москвы.

Машина свернула ещё раз и остановилась возле железных ворот. Место и вправду напоминало фабрику. Высокие окна. Трубы. Гул голосов изнутри. Над воротами — металлическая эмблема, которую Аманда не успела разглядеть.

Дэвид напрягся мгновенно.

— Куда вы нас привезли?

Лючия посмотрела на него с лёгкой насмешкой.

— Это, как бы сказали у вас в Америке... байкер-клуб.

— Что?

— Лучший в Москве, — спокойно закончила она. — Я состою здесь почётным членом. Мой муж — председатель клуба. Ну а Полиночка пока рядовая участница.

Полина театрально вздохнула.

— И меня всё ещё заставляют мыть мотоциклы после выездов.

— Мотороллеры — поправила Лючия — девушкам, при езде по городу, они больше подходят.

— Байкеры? — переспросила Аманда, не веря услышанному.

Само это слово казалось здесь невозможным.

"Дорожные волки", "хозяева дорог", "железные всадники" — как их только не называли в Америке. Особенно на Западном побережье, где после войны начали возникать целые компании людей на тяжёлых мотоциклах. Говорили, что туда шли бывшие морские пехотинцы и лётчики Тихого океана — те, кто слишком долго жил войной и уже не умел существовать иначе.

Крутые парни. Патриоты. Любители скорости, выпивки и драк. Газеты уверяли, что это — романтика свободы. Полиция утверждала, что это почти организованные банды. А добропорядочные матери, вроде миссис Смит, считали, что приличной девушке лучше держаться от подобных людей как можно дальше. Даже до Айовы доходили рассказы о ночных гонках, перестрелках у придорожных баров и людях в кожаных куртках с нашивками, которых шерифы предпочитали лишний раз не останавливать. И потому увидеть что-то подобное здесь, в Советском Союзе, казалось столь же невозможным, как встретить на улицах Чикаго стадо африканских бегемотов.

Аманда смотрела на железные ворота почти зачарованно. А вот Дэвид заметно напрягся.

— Погодите, — сказал он осторожно. — Вы серьёзно?

Полина кивнула с самым невинным видом.

— Абсолютно.

— То есть... — он замялся, подбирая слова, — это что, местные гангстеры? Бывшие зеки? Люди, которым ваша власть позволяет выпускать пар, пока они не мешают системе?

Лючия и Полина переглянулись. И одновременно расхохотались. Не зло. Скорее так смеются взрослые над ребёнком, который вообразил себе что-то невероятное.

— Во-первых, — сказала Полина, отсмеявшись, — вы гости самого Вождя. А значит, любой, кто рискнёт вас обидеть, автоматически выступит против его воли.

Она произнесла это легко, почти шутливо. Но почему-то после этих слов даже Дэвид перестал улыбаться.

— А во-вторых... — Лючия чуть склонила голову и посмотрела на него тем спокойным взглядом, от которого Аманде всякий раз становилось немного не по себе. — Вы правда полагаете, что кто-то здесь посмеет обидеть меня?

Вопрос был задан тихо. Но в нём прозвучало что-то такое, от чего Дэвид мгновенно понял: это не хвастовство. Совсем не хвастовство.

За воротами снова взревел мотор. На этот раз ближе. Глубокий, тяжёлый звук прокатился по двору.