— Поглумиться решил? — злость и обида были в тех словах. Твоя воля. Только не затягивай это представление сверх меры устала я уже.
— Жениться решил. всё также добродушно улыбаюсь, ответил Пожиратель. Ешь давай уже. Потом пойдём ко мне у меня хороший дом, обжитой, там жить будем, а не в этом твоём склепе.
Город. Болота. Фонарь. 5716 год после Падения Небес.
Для позднего ужина два существа, стоявшие от собственной божественности меньше, чем в полушаге, в давно опустевшем Городе могли бы найти место куда величественнее и сохранившееся гораздо лучше, чем Фонарь, но что там в Городе, во всём Лоскутном Мире трудно было бы найти место, чьи стены помнили бы больше историй, чем стены Фонаря.
Ужин, как обычно, приготовил Тель. Как-то так оно самой собой получилось со времён того завтрака, во дворце, когда он сделал предложение своей Мили, что за готовку, особенно мяса, в семье отвечал он. Если уж быть откровенным, то и за выпечку разного рода тоже отвечал Тель, как и за вина, настойки и сыры.
Сегодняшний ужин был особенным.
Последний ужин в Городе, чья мёртвая оболочка последний век держалась только благодаря их совместным усилиям.
Эти двое выдержали бы и ещё век, а за ним и ещё одни, но нужда в этом отпала Лоскутный Мир теперь уже был готов принять в себя отравленное содержимое Города, почти полностью поглощённое Разлом, а с ним и сам Тёмный мир вместе с его Изнанкой.
Сопряжение, Второе Сопряжение или даже Великое Сопряжение событие, которое больше двух тысяч лет назад Тринитасу удалось предотвратить ценой своей жизни, теперь должно было свершиться, ведь время пришло.
Да, таким я заполнил Город и его историю.
Россыпью осколков чужих судеб.
Надеюсь, я ничего не напутал, не соврал, — не хотелось бы уподабливаться тем другим, которые уверены в том, что они-то всё поняли, всё по полочкам разложили.
Надеюсь, мне удалось передать, чем был для меня, для Бродяги, Город, чем он был для всех остальных.
Надеюсь, иначе то, о чём я поведаю сейчас может быть неверно истолковано.
Межреальность. Бордель мадам Жоржет. Год 2787 после Падения Небес.
Сегодня узнал, что Хенья обещала устроить знатную трёпку любой из обитательниц борделя, что вздумает стоить мне глазки.
Не помню, когда был так счастлив в последний раз.
Межреальность. Бордель мадам Жоржет. Год 2788 после Падения Небес.
Счастливей, наверное, мне уже не быть никогда.
Хенья отказалась кормить меня ужином по причине того, что я перекусил в борделе стряпнёй суккубар.
Эйн, наблюдавшая за тем, как я убеждаю вервольфа, что подобное вопиюще аморальное действие больше никогда не будет повторено мной, подмигнула:
— Дрессировка начата.
Начата. И я не имею ничего против.
Межреальность. Бордель мадам Жоржет. 2812 год после Падения Небес.
То, что я хочу сейчас рассказать, лучше бы рассказывать у костра в компании случайных попутчиков, когда из темноты приходят страхи и рассаживаются рядом с кругом живого света, сотворённого огнём.
В сырую дождливую пору, под стук капель и журчание бесчисленных струек воды, среди незнакомцев, которым посчастливилось наткнуться на заброшенную усадьбу до того, как началось ненастье, рассказ мой также звучал бы весомо.
Увы.
Есть моя коморка, я и сон, который я должен рассказать, хоть и мало что из него помню и больше буду врать, чем пересказывать то, что мне приснилось.
А снилась мне Пустота, во всей своей черной безграничности.
В той черноте сидела девочка-девушка-женщина, не разобрать, не понять, не вспомнить.
Одна в черноте.
Из грусти её, из одиночества, из самой сути её, рождаются огоньки-цветы-Миры.
Рождаются и умирают.
Рождаются и умирают.
Рождаются и умирают.
Раз за разом.
Раз за разом.
Раз за разом.
Девочка плачет, ей жалко огоньки. Они обжигают глупой своей защитнице руки, которыми та пытается закрыть их от невидимых в черноте ветров, но девочка раз за разом тянет к ним свои маленькие ладошки.
Спасти, защитить. Хотя бы огоньки. Хоть их. Девочку ведь некому спасать.
Из вечности в вечность. Одна.
Девушка с мечтательно улыбкой ухаживает за робким росточком, нашедшем в себе силы пробиться сквозь черноту небытия.
Глупая, она верит, что из это чахлого заморыша вырастит дерево. Могучее, зелёное, со множеством листочков.
И она уже не будет одна. У неё будет хоть кто-то, кому она могла бы отдать свою любовь, отдать саму себя.
Девушка верит, что в этот раз у неё всё получится, а бесконечность неудач, за её спиной, — лишь миг, которого может и не было вовсе.
Бесконечность неудач, что её ждёт впереди, — может и не наступит вовсе, если в этот раз ей удастся сохранить росток.
Не удастся. Ни этот, ни какой-либо иной.
С лёгким интересом наблюдает женщина за россыпью Миров у её ног. Глупость, конечно, но, думает она, может в этот раз будет иначе?
Может быть в этот раз её услышат?
Не поймут, хотя бы услышат
И за гранью девочки-девушки-женщины старуха.
Вот её я запомнил хорошо.
Морщится она, как от зубной боли, смотря, как вспыхивает очередной огонёк, пробивается новый росток или рождается Мир.
Вначале морщится, а потом топчет их она, вырывает с корнем, губит утратившая способность сострадать, понявшая тщетность всего, что было сделано раньше несчастное создание, никого не спасшее и никем не спасённое в самом конце бесконечности, обращается она в ничто, становится Пустотой
Вот такие глупости стали иногда сниться мне.
Раньше всё больше кошмары, простые и понятные, снились еда, конечно, тоже снилась постель, чтобы с бельём и без клопов чтобы дождём не мочило, чтобы не мёрз в зимнюю стужу разное в общем-то снилось, но всё больше о насущном а теперь пришли они: сны, которых раньше не было, страхи, о которых раньше и не догадывался
Безымянка она покинула меня покинула ради меня же, чтобы мог идти я своей дорогой, не оглядываясь на советы её, на обещание данное ей и исполненное мной
— Люби себя, Трисс — сказала она уходя.
— Люблю я себя. улыбнулся я в ответ. Всегда любил, потому и жив до сих пор.
— Люби
Та, что была рядом со мной почти тысячу лет, ушла.
Та, что искал я больше тысячи лет, ушла.
Ушла, давшая мне столько же сколько дал Великий Пустой, без которого меня не было бы.
Ушла, став богиней по имени Фригг.
Ушла не ради себя, ради меня.
Не слышать больше мне голос её, её советы, упрёки
Рядом Хенья говорит, что всё верно сделала Безымянка
Эйн та предложила смотаться в Асгард и набить морду Хрофту, чтобы, видела, значит, Фригг, что у нас тут дела идут отлично.
И смоталась ведь не в Асгард, правда, да и не Хрофту она там морду била да и не била, и не морду но да ладно
Помочь пыталась мне, дураку
А может не помочь мне уже?
В прошлом и сейчас жив я только благодаря им всем, тем кто был рядом все эти столетия, перетёкшие в тысячелетия.
Но что там, впереди?
Что там, где я остался один?
Не покажется ли ужас, в которых хотят ввергнуть Лоскутный Мир Темные Боги, детской шуткой?
Не сожжёт ли огонёк девочку, не отравит ли аромат цветка девушку?
Не будет ли в страхе бежать женщина, безнадежно пытаясь скрыться в Пустоте и забыть то, что явилось ей?
Не заплачет ли старуха, поняв, ничего не изменить, не исправить?
Может быть они уже все мертвы? И девочка, и девушка, и женщина?
Я просто этого ещё не знаю
А когда буду знать не будет ли поздно?
У Хеньи жар, кашель от такого не умирают, но страху этого не докажешь, не объяснишь и вот вижу я Мир, в котором люди раз за разом перерождаются, кто-то вспоминает прошлые жизни, кто-то нет бегут годы, проходят века душит мать своё дитя, узнав своего убийцу из прошлого рождения одни и теже правители, сменяя тела, стоят во главе государств и дел поменьше жизнь стоит меньше плевка кто будет дорожить ей, если после смерти новый круг рождения
Эйн опять куда-то запропастилась зная дочурку, проблемы скорее у тех кому она попалась, чем у неё, но вдруг в этот раз попался ей орешек, о который обломала она свои донельзя острые зубки убить или пытать виновников я, как тот кому довелось быть и под пытками, и убитым говорю: Это было бы слишком просто, слишком мягко. И вновь тот Мир у меня перед глазами. Минули тысячелетия в извечной круговерти смертей и рождений, из которой нет выхода. Крики, мольбы о смерти, последней и единственной только нет никого, кто ответил бы на те мольбы или пришёл на помощь, услышав крики
Безымянка я так давно не видел её может она давно уже не она вовсе может, переписал её Летописец так, что в ней её же не осталось ищущие смерти и не понимающие сути Пустоты создания, находят дороги ведущие прочь из Мира сталкиваются с самими собой, которыми они были только что или будут вот немного погодя, с теми, кем были давно или будут когда-то нет выхода и нет спасения
Дом ста дверей. Год 2820 после Падения Небес.
Рассказывая только что вызнанную у дочерей мадам тайну, Эйн смеялась громко и искренне:
— Трис, ну ты представляешь? К Первенцам решили податься. Так мне и говорит.
Я представлял.
Первенцы, ложно именуемые Первыми Сынами, вышли на Мировую арену где-то около пятисот лет назад и сказать, что сейчас играли они хоть сколько-нибудь значительную на ней роль, — значило сильно польстить этим фанатикам.
Точкой отсчёта начала их существования принято условно считать публикацию Н. Умпером работы Боги Равновесия или Неизбежная вершина эволюции божественного в Мире, в которой излагалось предположение о том, что в некоторый момент времени сам Лоскутный Мир породит богов, невиданной до того мощи, задачей которых будет на банальные дрязги с такими же богами, а противостояние Пустоте, которая, как известно любому существу, считающему себя просвещённым, рано или поздно прорвётся в Мир, уничтожив его.
Смелое предположение, в то время мало чем подкреплённое, нашло своих приверженцов и вскоре обратилось в предсказание, а там и в первый догмат, только что образованного ордена Первенцев.
Наивные глупцы, грезящие о службе не во имя каких-то мелочей, вроде положения, признания или уж совсем банальных денег, а во имя существования самого Мира, образовали первоначальный костяк ордена, которому, не вмешайся в дело эмир Касан ибн Алла, суждено было бы раствориться среди сонм похожих групп, образованных людьми увлечёнными великой идеей, но слабо представляющих, либо вообще не представляющих, как развивать и распространять среди масс эту самую идею.
Эмир Касан мудрость которого спорила с мудростью иных джинов, а хитростью было впору делиться с ифритами, подарил молодому ордену крепость, что ютилась в горах Дейлема, и дал учителей, дабы помогали молодежи готовиться к великому делу защиты Мира.
Не знали Первенцы проблем и с деньгами щедрость эмира не имела границ, кроме, похоже, тех, что Истинный воздвиг, отделяя этот Мир от Пустоты.
А лет через десять или около того орден привёл в исполнение свой первый смертный приговор за связи с Пустотой.
По странному стечению обстоятельств казнённым оказался брат эмира, замышлявший государственный переворот.
Ещё через почти век, внук прозорливого эмира Касана ибн Алла, в свои сорок с небольшим уже несколько лет гордо носившим титул Старца Горы, продавал услуги наёмных убийц всем, кто мог их оплатить, а песни бардов о Первых Сынах, гибнущих ради спасения всего Мира, находили отклик во многих юных сердцах, обеспечивая ордену постоянный приток новых членов.
И так уж сложилось, что в этот раз те юные сердца принадлежали наивным дочерям мадам Жоржет.
— Мадам в курсе этого? голос Хеньи был необычайно тих.
— Была бы мы б сейчас не ужинали, а могилы в саду копали. чувство юмора Эйн часто даже меня раздражало. Или я что-то пропустила, и мадам теперь за подготовку к побегу пирожными угощает, а не производит выбраковку?
— Ещё кому-то успела об этом растрепать?
— Ага, чтобы мы сейчас вместо того, чтобы посмеяться над этими дурочками, могилы им копали, а там дождь, если кто не заметил. Льёт как из ведра.
Копали б, даже если бы с неба лился огонь, а не вода.
Свои обязанности, тем более те, за возможность исполнять которые пришлось заплатить высокую цену, следует выполнять должным образом.
Бордель мадам Жоржет заведение широко известное в мирах Внутреннего Кольца, правда, большинство обитателей тех миров считает его не более чем красивой байкой, и лишь единицы, обладающие достаточным количеством денег и связей или власти, что часто важнее и денег, и связей вместе взятых и помноженных на десять, знают: после падения Королевства, такого уровня обслуживания, как у мадам Жоржет, в этом Мире уже нигде не получить.
Бордель мадам Жоржет заведение с почти тысячелетней историей и корнями, уходящими в легендарное Королевство, основанное Самим Тринитасом для воспитанниц, решивших покинуть Караван, и уже это вызывает уважение в Лоскутном Мире иные государства существуют меньше, да фактически иметь Его в своих основателях редчайшая, невиданная честь.
Бордель мадам Жоржет заведение, полностью подчиненное одной лишь цели исполнение любых прихотей клиентов оборотной стороной которой являются жесткие правила, установленные мадам для своих дочерей, а также остального обслуживающего персонала. Любое отхождение от тех правил немедленная выбраковки, после которой нарушитель отправляется в подвал, к Сёстрам, получающих одинаковое наслаждение, как от собственных страданий, так и чужих.
Подвал особая зона для особых клиентов, большинство из которых я классифицирую как монстров, даже не смотря на наличие у них человеческого облика.
Соблюдение правил гарантирует долгую жизнь лишь для обслуживающего персонала, вроде меня, предел же жизни дочерей мадам положен двадцатью восьмью годами, билеты на празднование которого обычно распроданы задолго до рождения девушки.
Бордель мадам Жоржет заведение, находящееся под покровительством Червя, именуемого Многоликим Богом, который просто и доходчиво объяснил, что мне не стоит вмешиваться в то, как мадам ведёт дела.
Просто и доходчиво.
Пол, залитый кровью.
Первая могила в саду.
За право копать могилы для девушек и дальше пришлось заплатить немало.
— Тебе надо к ним сходить. обращается ко мне Хенья.
И я благодарен ей за эти слова выполнять чью-то просьбу проще, чем заставлять самого себя делать пусть и нужное, но крайне сложное и опасное дело.
— Поговори. продолжает она. — Тебя они послушают.
— Этого я и боюсь
Межреальность. Бордель мадам Жоржет. Год 2958 после Падения Небес.
Эйн много врала, когда рассказывала о своих приключениях.
Я тоже врал, когда рассказывал о своих, но в отличии от меня, Эйн прекрасно помнила, кому и что именно она врала, поэтому-то никогда и не попадалась на вранье.
Единственная, кто действительно мог подловить врушку, Хенья то ли не слишком вслушивалась в истории дочурки, то ли из-за каких-то своих соображений пока не делала этого, ограничиваясь охами, вздохами, взглядами, когда, сочувствующими, когда, осуждающими, и, разумеется, замечаниями, что приличной девочке не следовало бы себя так вести.
