— Вос, канал связи тестовый. Слышите меня? — в ухе, почти без искажений, прозвучал голос Марка. Сухой, без эмоций. Идеальный для сеанса связи.
— Слышу. Качество пять из пяти, — откликнулся Лео, даже не думая. Язык протоколов был его родным.
— Подтвердите статус систем первичного и вторичного контура охлаждения.
— Первичный: давление в норме, температура хладагента минус двести десять. Вторичный: активен, готов к подключению. Резервные генераторы в режиме ожидания.
— Биометрические показатели в пределах зелёной зоны, — констатировал Марк, и Лео уловил в его тоне лёгкое, почти научное удивление. — Фиксирую начало фазы предстартовой концентрации. До условного начала теста сорок семь минут. Жду вашего доклада о завершении предпоследней проверки каналов экстренного отключения.
— Принято. Завершаю проверку, — Лео положил палец на сенсорную панель, вызывая следующее меню. Его сознание, отражённое в ровных линиях кардиограммы и энцефалограммы на экранах Марка, было похоже на отполированный кристалл — холодный, прозрачный и невероятно твёрдый. Он уже был там, в точке кризиса, который ещё не наступил. Он уже принимал решения, которые ещё только предстояло сделать. Это и было его естественное состояние.
Путь из её кабинета в Центр управления пролегал по длинной, залитой мягким светом галерее, из окон которой открывался вид на заснеженный лес по периметру куполов "Биос-3". Обычно этот вид успокаивал Еву, напоминая о масштабах и смысле работы. Сегодня снег казался стерильной ватой, укутывающей всё живое, а лес — декорацией из спящих, безжизненных макетов. Её шаги отдавались эхом в почти пустом коридоре.
Повернув за угол к лифтам, ведущим в ЦУП, она почти столкнулась с Ильёй. Старший инженер по системам жизнеобеспечения стоял, будто поджидал её, прислонившись к стене с планшетом в руках. Его лицо, обычно выражавшее лишь сосредоточенную озабоченность технаря, сейчас было искажено неприкрытым неодобрением.
— Ева, — кивнул он, не как коллега, а как оппонент перед началом прений.
— Илья, — она попыталась пройти мимо, но он сделал лёгкий шаг в сторону, блокируя путь.
— Ты уверена, что хочешь это делать? Прямо сейчас? — спросил он, глядя не на неё, а на данные на своём планшете. — У меня тут отчёт о вчерашних колебаниях в энергосетях пятого сектора. Солнечная активность зашкаливает. Системы на пределе устойчивости, а мы будем играть в солдатики с этим... ретроградом.
Ева почувствовала, как по спине пробежали холодные иголки. Не от его слов, а от тона. В нём звучала не профессиональная осторожность, а страх. Страх перед тем, что выйдет из-под контроля их идеально просчитанного мира.
— Это не игры, Илья, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — И мы не "будем". Протоколы уже загружены, система готова. Это утверждённый Советом и "Каиросом" пилот. И да, прямо сейчас.
— "Каирос" анализирует данные, а не живые системы под нагрузкой! — Илья наконец поднял на неё глаза. — Ты, биолог, должна понимать: нельзя вживлять инородное тело, не проверив, не вызовет ли оно сепсис. Его психика — это инородное тело для нашей социальной ткани. А ты помогаешь ему внедриться.
Слова "сепсис" и "ткань" резанули по-особенному, профессионально. Ева сжала челюсти.
— Его психика — это специализация, которую мы сами, как общество, утратили. И которая может нам понадобиться. Ты видел отчёт по урагану? Без его решений мы бы потеряли не образцы, а людей.
— А сегодня мы потеряем образцы, — парировал Илья. — Я гарантирую. Его логика проста: главное — стабильность системы, "корабля". Всё остальное — расходный материал. Ты готова быть расходным материалом, Ева? Или готова списать со счетов то, на что потратила годы?
Это было ниже пояса. Но и правда. Она отвела взгляд.
— Я готова нести ответственность за свой выбор. Как и ты — за то, что пытаешься саботировать утверждённый эксперимент в последнюю минуту. Пропусти меня, Илья. Обратный отсчёт идёт.
Инженер замер на секунду, его лицо выдавало внутреннюю борьбу: долг технократа подчиняться решениям системы против интуитивного ужаса перед хаосом. В конце концов, он с неохотой отступил в сторону.
— Я буду на своём месте в инженерном отсеке. И буду молиться, чтобы твой дикарь не сжёг нам полкомплекса. Удачи. Тебе она понадобится.
Он ушёл быстрыми шагами. Ева, с комом в горле, вошла в лифт. Слова Ильи висели в воздухе, ядовитые и тяжёлые. "Расходный материал". Она думала об этом, когда лифт плавно понёс её вниз, к сердцу операционного комплекса.
Центр управления поражал своим масштабом даже сейчас, когда был заполнен лишь на треть. Полукруглая стена из матовых экранов, подсвеченная мягким синим, несколько рабочих консолей с погружёнными в мониторы операторами. Воздух гудел от низкочастотного гудения серверов и вентиляции. Место для неё, как для научного руководителя пилота, было в первом ряду, прямо перед главным экраном, где уже отображалась та же зелёная, безмятежная схема "Криобанка-2".
Ева села, положила ладони на сенсорную панель перед собой. Биометрический сканер мгновенно считал её пульс — 98 ударов в минуту. Повышен. Она сделала глубокий вдох.
На главном экране появился цифровой таймер. Обратный отсчёт: 00:10:00 до начала теста.
Десять минут. Не до имитации сбоя. До момента, когда хрупкое равновесие будет сознательно нарушено. Ева смотрела на таймер, чувствуя, как тикают секунды не на экране, а где-то внутри её грудной клетки.
Марк сидел в своём кабинете в здании "Дедала". Помещение было образцом безличной функциональности: светлые стены, встроенные шкафы, единственным украшением служила динамическая картина на стене — абстрактные узоры, генерируемые алгоритмом на основе текущих биоритмов владельца. Сейчас они пульсировали спокойными, глубокими синими и зелёными волнами. Ирония была не столь уж тонкой.
Весь его рабочий стол был занят экранами. На центральном — развёрнутая схема "Биос-3" с выделенным сектором "Криобанк-2". На левом — в реальном времени шли две колонки биометрических данных. Левая колонка, под кодом "Субъект Бета": сердечный ритм — 58 ударов в минуту, дыхание — 12 циклов в минуту, энцефалограмма демонстрировала преобладание высокочастотных бета-волн, характерных для состояния сосредоточенного внимания, почти полное отсутствие тета-ритмов, связанных с тревогой или мечтаниями. Графики напоминали ровную линию горизонта. Марк прищурился, делая голосовую пометку для отчёта: "Субъект Бета демонстрирует картину нейрофизиологической оптимизации под ожидаемую нагрузку. Признаков стрессовой реакции или когнитивного диссонанса не наблюдается. Состояние соответствует профилю оператора кризисных систем".
Правая колонка, "Субъект Альфа": пульс — 98, дыхание учащённое, поверхностное. На энцефалограмме — хаотичная борьба бета— и тета-ритмов, всплески альфа-активности, говорящие о попытках сознательного успокоения. Классическая картина предстартового стресса у высокоответственного профессионала. "Субъект Альфа находится в состоянии повышенной когнитивной и эмоциональной нагрузки, — продиктовал Марк. — Присутствуют признаки внутреннего конфликта между профессиональным долгом и личностными ценностями. Однако показатели остаются в рамках управляемого стресса, срыв маловероятен".
Он откинулся в кресле, сложив пальцы домиком. Его первоначальная гипотеза подтверждалась с пугающей ясностью. Лео не просто справлялся — его психика преображалась для работы в кризисе, отсекая всё лишнее. Ева же была мембраной, принимающей на себя весь удар этого столкновения миров. Данные были бесстрастны и прекрасны. Они рисовали картину гораздо более глубокую, чем простой тест протоколов. Это было исследование двух предельных форм человеческой адаптации к давлению. Одна — через гиперспециализацию и отсечение "мешающих" функций. Другая — через принятие боли и конфликта как платы за целостность.
Внезапно на правом экране, в углу, где выводились системные предупреждения "Каироса", всплыло сообщение, обрамлённое жёлтой рамкой. Марк наклонился вперёд. Текст гласил: "Повышенный фон солнечной активности (класс M2.1). Прогнозируемая вероятность наведённых помех в низкоорбитальной и наземной высокоточной электронике в регионе "Биос-3" в ближайшие 2 часа: 34%. Рекомендация: отложить эксперименты, связанные с уязвимыми контурами управления".
Марк задумался на мгновение. Тридцать четыре процента — это не критично, но и не ничтожно. Однако тест уже был в активной фазе подготовки. Остановить его сейчас означало бы признать уязвимость системы перед лицом естественных, непредсказуемых факторов — того самого "хаоса", которого общество "Синтеза" так стремилось избежать. Кроме того, "Каирос" указал лишь на "вероятность помех", а не на гарантированный сбой. А что, если эта небольшая внешняя помеха станет тем самым непредвиденным фактором, который превратит учебный сценарий в настоящее, пусть и ограниченное, испытание? Данные тогда будут бесценны.
Он принял решение. Быстрым движением пальцев он отклонил рекомендацию, введя пояснение: "Эксперимент является стресс-тестом систем и протоколов. Умеренный внешний фон повышенного риска считается допустимым и релевантным условием, приближающим тест к реальным операционным сценариям. Мониторинг усилен". Он отправил запрос.
Через три секунды пришёл ответ: "Каирос" принял обоснование. Жёлтая рамка сменилась зелёной галочкой. Риск был легитимизирован, превращён из угрозы в переменную уравнения.
Марк снова взглянул на биометрию Лео. Показатели не изменились. Никакой реакции на системное предупреждение, которого он, возможно, даже не видел. "Идеальный оператор, — подумал Марк с холодным восхищением. — Не ведающий, а значит, и не боящийся рисков, которые берёт на себя его куратор". Он почувствовал странную смесь гордости архитектора и лёгкой, почти суеверной тревоги. Он только что подбросил в топку немного непредсказуемого топлива. Оставалось наблюдать, выдержит ли его конструкция — и его подопечные.
С цифрового таймера на периферийном экране упала последняя секунда. Лео зафиксировал это краем глаза, но его сознание уже переключилось. Тест начался. Он ожидал плавного, смоделированного сбоя в контуре охлаждения — падения температуры на несколько градусов, срабатывания предупреждений. Вместо этого мир взорвался.
Резкий, оглушительный гул, исходящий из-за переборки, заставил содрогнуться металлический пол под ногами. На главной панели щита одновременно вспыхнули три красных тревожных индикатора. Не жёлтых — предупреждающих. Красных — аварийных. Гул нарастал, переходя в визг перегруженных турбин. Данные на экранах замелькали с бешеной скоростью: температура в первичном контуре скачкообразно поползла вверх, давление в магистралях разомкнуло предохранительные клапаны — где-то зашипел выходящий под высоким давлением хладагент.
"Не тест. Реальный отказ. Масштабный". Мысль пронеслась, чистая и ясная, как вспышка. Никакой паники. Только мгновенная переоценка ситуации. В его голове схема "Криобанка-2" перестроилась, превратившись из учебного пособия в карту поля боя. Два основных пути. Первый: локализовать. Попытаться вручную перекрыть повреждённый сегмент, запустить экстренный ремонт дронов. Но для этого нужно время. Много времени. А температура в криохранилище уже подскакивала с -196 до -180. Через несколько минут начнётся необратимая цепная реакция разморозки, которая может привести к тепловому разгону и взрыву панелей охлаждения. Риск — полная потеря коллекции и потенциальный разрушительный пожар, угрожающий соседним модулям.
Второй путь: ампутация. Отсечь повреждённый сектор от основной энергосети, экстренно стабилизировать соседние узлы. Это спасёт от катастрофы весь комплекс. Но это мгновенно убьёт "Криобанк-2". Без энергии насосы остановятся. Температура рванёт к нулю за минуты.
Лео не колебался. Он уже видел уравнение. Переменная А: уникальные, невосполнимые биологические образцы. Переменная Б: структурная целостность комплекса "Биос-3" и безопасность персонала в смежных модулях. В его внутренней логике, отточенной в космосе, где каждый грамм массы и каждый джоуль энергии были на счету, выбор был очевиден. Но протокол требовал подтверждения.
Его пальцы взлетели над сенсорной панелью, вызывая приоритетный канал связи с ЦУПом. Голос был плоским, лишённым каких-либо интонаций, перекрывая вой сирен.
— ЦУП, Вос. Реальный отказ в первичном контуре "Криобанка-2". Угроза теплового разгона. Запрашиваю немедленный статус смежного жилого модуля L-7. Наличие персонала. Цифру.
Он не спрашивал "что делать?". Он запрашивал последний недостающий параметр для решения, которое уже было принято. В ушах на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая только шипением помех. Потом ответил голос Евы, сдавленный, но чёткий:
— L-7... подтверждаю. Персонал присутствует. Два техника, плановый осмотр систем вентиляции.
"Переменная Б обрела вес". Всё.
— Принято, — отрезал Лео. Его пальцы уже летали по панели, вводя команды. Он не кричал, не суетился. Он дирижировал катастрофой. — Активирую протокол "Омега". Полное энергетическое и инфраструктурное отсечение сектора "Криобанк-2". Перенаправление потоков на буферные узлы L-6 и L-8. Все системы "Биос-3", внимание. Готовьтесь к каскадной перезагрузке по секторам через тридцать секунд. Инженерной команде в L-7: немедленная эвакуация в соседний сектор. Это не учебная тревога.
Он нажал главную физическую кнопку — большую, красную, под прозрачным колпаком. Колпак со щелчком отскочил. Лео нажал без тени колебания. В тот же миг гул за переборкой начал меняться — с воя агонии на низкое, затухающее завывание. На экранах красные индикаторы "Криобанка-2" стали гаснуть один за другим, не потому что проблема была решена, а потому что сектор переставал существовать для общей системы. Его отключили. Прекратили подачу энергии, изолировали коммуникации. Приговорили.
Лео наблюдал, как температура хранения на главном датчике совершает головокружительный прыжок: -170... -120... -50... 0... +10... Показатель превратился в беспорядочную мешанину цифр, а затем погас вместе со всем остальным. На схеме комплекс "Биос-3" теперь имел чёрную, мёртвую зону в своём теле.
Операция заняла сорок семь секунд. Лео отстранился от панели, сделав глубокий, ровный вдох. Его пульс, который он сейчас впервые за минуты осознал, был ровно 62 удара в минуту. Задача выполнена. Угроза системной целостности ликвидирована. Потери... потери были запланированной частью манёвра. Он повернулся, чтобы доложить в ЦУП, и его взгляд упал на небольшой монитор, который секунду назад показывал внутреннюю телеметрию криохранилища. Теперь экран был тёмным. В его чёрной глубине на миг отразилось его собственное лицо — спокойное, сосредоточенное, пустое. Ни капли сожаления. Только холодная, чистая эффективность.
В Центре управления воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только настойчивым, приглушённым бипом аварийных сигналов и шепотом данных, бегущих по краям экранов. Воздух, обычно прохладный и циркулирующий, казался густым и спёртым, как перед грозой.
