Доктор, у которого к халату был прицеплен бэйдж 'Дитер Аккерманн' пристально посмотрел Отто в глаза. Ромингер ответил таким же внимательным взглядом. Врач и спортсмен тут же поняли друг друга — Отто уяснил, что этого доктора обмануть будет непросто, но можно попробовать договориться по-хорошему. Врач увидел, что юнец категорически не согласен терять шансы за медаль из-за такого пустяка, как черепно-мозговая травма. Ладно, это мы еще посмотрим. С виду похоже, что досталось ему капитально.
— Как ваше имя? — начал доктор. Он знал имя спортсмена, и спрашивал исключительно для того, чтобы понять, насколько сильны посттравматические изменения сознания и есть ли признаки амнезии.
— Отто Ромингер.
— Где и когда вы родились?
— 30 марта 1966 года в Берне, Швейцария.
— Ваш возраст? С точностью до месяцев, пожалуйста.
Простой вопрос неожиданно поверг Отто в состояние ступора. Он никак не мог подсчитать. Прошла почти минута, прежде чем он смог сказать:
— Двадцать один год и... и... восемь... нет, семь... нет, правильно, восемь месяцев.
— Какое сегодня число?
— Восемнадцатое ноября. — Это Отто сказал уверенно — на стене висел календарь с пластиковым квадратиком для даты.
— Год?
— Восемьдесят... седьмой. — чуть менее уверенно, потому что года на календаре не было.
— В каком городе вы находитесь?
Пауза.
— Гармиш-Партенкирхен. Германия.
— Квадратный корень из 144?
— Четырнадцать.
Причем тут корень? Отто наизусть знал все квадраты до двадцати и несколько — до сотни, но сейчас ошибся и сам не заметил.
— Что сегодня было? Соревнования?
— Да. Нет... Тренировка. Контрольная тренировка.
— Ваш стартовый номер?
— Двадцать три. Доктор, я в порядке, у меня просто немного болит голова, мне трудно сосредоточиться.
— Скажите 'девочка, собака, зеленый'
— Девочка, собака, зеленый.
— Назовите трехзначное число.
— Пятьсот тридцать девять.
— Его же в обратном порядке.
— Пятьсот... нет... я не помню.
('Ха, надо было сказать пятьсот пятьдесят пять!')
— При падении теряли сознание?
— Нет.
— Тошнота, рвота?
— Нет.
— Головокружение?
— Нет.
— Слабость ощущаете?
— Нет.
Доктор Аккерманн устало снял очки:
— Молодой человек, я работаю невропатологом уже тридцать четыре года. Из них двенадцать обслуживаю спортивные федерации, в том числе FIS. Вы можете отрицать все симптомы, но, во-первых, я вам не верю, а во-вторых, есть объективные признаки травмы, которые у вас налицо, и в-третьих, я не ветеринар, чтобы ставить диагноз, не задавая вопросов. Не надо мне врать. Не люблю, когда меня держат за деревенского мясника-недоучку.
Отто совершенно забыл, что хотел договариваться по-хорошему, теперь вспомнил:
— Извините, доктор. Жаль, если у вас сложилось такое впечатление. Слабость есть, головокружение тоже, остального нет. Я, может быть, немного выдаю желаемое за действительное. Мне просто непременно нужно участвовать в соревнованиях послезавтра.
— У вас точно есть сотрясение мозга, причем, как минимум, средней степени тяжести. Я склоняюсь к тому, что вы нуждаетесь в стационарном обследовании.
Карие с зеленоватыми вкраплениями глаза спортсмена чуть прояснились от страха:
— Очень прошу вас, если можно, давайте без стационара. Я... должен вернуться в свой отель. Это очень важно. Правда.
— Назовите три слова, которые я просил вас сказать две минуты назад.
— Девочка... — Отто замолчал, морща переносицу. — Еще два, да?
— Час с момента травмы прошел? Нет? Хорошо, полежите вот здесь. Я вернусь через сорок минут.
Отто устроился на низкой, застеленной простыней кушетке и тут же выключился, провалился в глубокий сон.
На стадионе Рене потребовалось несколько минут, чтобы выяснить, что произошло. Ей помогли ребята-спортсмены, которые к этому моменту уже кое-что знали. На месте они развернули небольшую дискуссию насчет того, сильно ли травмировался Отто. Сначала решили, что нет, потому что сам съехал к финишу (оставалось-то метров четыреста) и потом сам шел к машине. Но кто-то уточнил, что Ромингер выглядел при этом 'краше в гроб кладут' — бледный до зелени, несфокусированный взгляд куда-то в астрал, кровь на стартовой майке, и его поддерживали под руки Регерс и кто-то из техников. И шел он не к какой-то машине, а к машине скорой помощи. Пока они обсуждали, Флориан Хайнер лично сходил в строение, отведенное для организаторов гонки, и узнал, куда уехала скорая. Рене осталось поймать такси и поехать в ту клинику. На стойке информации она выяснила, что Отто еще у врача. Внутрь ее не впустили, предложили подождать в вестибюле. Она села в кресло и приготовилась ждать. Она избегала Отто и вчера вечером, и сегодня утром, не зная, что теперь ей делать, как теперь все между ними будет. Но случившееся перечеркнуло ее обиду. Теперь ее волновало только, что с ним, сильно ли он разбился.
Ей пришлось ждать больше полутора часов. Наконец вышел Регерс, увидел ее, кивнул, но не подошел сразу — он был с кем-то из врачей. Рене напрягла слух, стараясь услышать, о чем они говорили:
— Лично я считаю, что он не сможет выходить на старт. Если ваш врач подпишет ему допуск...
От сердца отлегло — если бы он так сильно пострадал, как она боялась, они не обсуждали бы допуск к соревнованиям. Наконец, Герхардт подошел к ней:
— Не смертельно. Сотрясение мозга, куча ушибов и растяжений, но держится хорошо.
— Он выйдет?
— С минуты на минуту. Подписывает отказ от госпитализации под свою ответственность. В отеле его осмотрит Джероса — это врач сборной. Он и решит, что дальше. Но лично я не сомневаюсь, что твой дружок Джеросу обработает в два счета.
Для Регерса это было исключительно длинной и ужасающе культурной речью, без единого неприличного слова, но с Рене у него так уж повелось, с тех пор как Отто отрекомендовал его как аристократа духа. Она принимала все это как должное и очень удивлялась, когда при ней кто-то начинал обсуждать самого Регерса, его лексикон и манеры, а так же мать и прочих ближайших родственников.
Отто вышел в холл через несколько минут. Он держался прямо и уверенно, но Рене хватило одного взгляда, чтобы понять, что ему очень плохо. Она бросилась к нему навстречу:
— Отто!
Он обнял ее, прижал к себе, сказал:
— Все нормально, малыш. Пойдем.
— Обопрись на меня. — Рене подставила ему плечо, но он обнял ее за талию:
— Не надо, я могу идти.
— Я вызвал такси, — сказал подошедший Герхардт. — Пошли. Как тебе удалось уболтать этого Аккерманна? Он вышел и сказал, что намерен тебя госпитализировать.
— Он надолго уходил. А я спал. Когда он вернулся, мне стало лучше, я его убедил, что со мной лучше не связываться, и вспомнил про зеленого песика.
Рене в ужасе посмотрела на него. Заговаривается, бредит?
— Про какого песика? Ты в неадеквате! — возопил Регерс. — Черт, я так и знал!
Отто ухмыльнулся:
— Да не пугайся так. Он меня просил повторить три слова: девочка, собака, зеленый. А через несколько минут попросил вспомнить эти слова. А я только девочку запомнил.
— Ясное дело, ты у нас спец по девочкам.
— А ты хотел бы, чтобы я был спецом по песикам? Да еще и зеленым?
Они сели в салон кремового мерседеса-такси — Отто и Рене назад, Регерс на переднее сиденье. По пути Отто обнимал Рене, она положила голову ему на плечо. В отеле их ждал доктор Джероса, официальный врач швейцарской сборной. С ним разговор оказался неожиданно коротким:
— Мой коллега доктор Аккерманн считает, что у вас сотрясение средней степени тяжести, и я подтверждаю его диагноз. Позволить стартовать с таким диагнозом я просто не имею права. Не говоря уже об ушибах... Я снимаю вас со старта. Тренер, кого планируете выставить на замену?
— Соревнования послезавтра, — сказал Отто. — Доктор, очень вас прошу, давайте пока не будем принимать решений. Я успею отлежаться.
Доктор Джероса несколько секунд смотрел на него в раздумье. Наконец, кивнул:
— Хорошо, я подъеду завтра в одиннадцать часов.
В номере Отто попросил Рене пустить горячую воду и почти час отмокал в ванне. Ему это помогло — он всегда снимал боль от травм горячей ванной, это было его проверенной личной панацеей, конечно, до определенного предела. Когда он вышел в комнату — голый, вытирая на ходу мокрые длинные волосы, — Рене ахнула: он был весь в синяках. Ужасные кровоподтеки на правом плече, бедре и на спине вдоль позвоночника привели ее в ужас. Она не смогла ничего сказать, просто расплакалась.
— Перестань, — пробормотал Отто и повалился ничком прямо на покрывало. — Чего реветь, сезон только начинается, то ли еще будет. — Его клонило в сон. Рене в трусиках и футболке села на кровать рядом с ним, думая, как помочь ему. Лежа на животе, Отто прижался лбом к ее бедру, его волосы потемнели от воды и приобрели песочный цвет. Она осторожно убрала мокрую прядь с его щеки. Она думала, что он спит, и вздрогнула, когда он, не открывая глаз, еле слышно произнес:
— Ты не уехала.
Рене чуть растерялась. Он хотел, чтобы она уехала?
— Нет, — прошептала она. Его левая рука, изуродованная старым шрамом, нашла ее руку. Еще тише он спросил:
— Ты меня простила?
— Да, — без малейшего колебания ответила она. — Конечно.
— Почему?
— Потому что я люблю тебя.
Глубоко вздохнув, он медленно положил голову ей на колени. Прижался, замер... Рене чувствовала собственное сердцебиение. Он сейчас выглядел совсем не суперменистым. Вымотанный, израненный, смертельно усталый мальчишка. Рене неторопливыми, успокаивающими движениями поглаживала его висок, лоб, затылок, пока не поняла, что он уснул. Мой бедный, бедный, бедный мальчик. Даже во сне он продолжал крепко сжимать ее руку. Рене вдруг подумала, а была ли у него в жизни вообще возможность пережить боль, уткнувшись головой в чьи-то колени? И совершенно четко поняла, что — нет. У него не было мамы, которая могла бы снять боль и отвести беду, которая поцеловала бы место ушиба и подула бы на ссадины, чтобы не щипало, которая осушила бы поцелуями слезы и пошептала бы на ушко, что все будет хорошо. Не было никого, кто мог бы обнять, прижать к себе, утешить — даже когда он был совсем маленьким. Он уже вырос, он взрослый, сильный, успешный, он профессиональный спортсмен, восходящая звезда, но сейчас, когда ему было так плохо, даже несмотря на то, что он держался отлично и не просил ни у кого жалости и не принял бы, если бы предложили, ей показалось, что он снова превратился в маленького, одинокого, беззащитного ребенка. И только сейчас у него появился кто-то, кто может пожалеть и утешить...Может быть, если бы у него всегда была мама, он бы не вырос таким отчаянно независимым, категорически не приемлющим настоящей близости, таким закрытым и таким жестким. Может быть, если бы он знал любовь с детства, получал ее просто по праву рождения, принимал и дарил ее как должное, он и сейчас умел бы любить.
Следующая мысль простучала в голове со скоростью и интенсивностью пулеметной очереди. 'Кем же это надо быть, чтобы отвернуться от такого сына? Я бы никогда так не поступила... Я бы каждый день благодарила Господа за то, что он у меня есть.
Я хочу сына. Похожего на Отто. Такого же сильного и одновременно ранимого, такого же ехидного и серьезного. Пусть даже не такого ослепительного, но зато любимого с первой секунды жизни'.
Мучительно-сладкая мысль заставила ее плакать. Тихо, беззвучно, чтобы не побеспокоить его сон. Она еще долго сидела, баюкая своего любимого Отто, нежно гладя его голову и плечи, минуты шли, его волосы высыхали и светлели, а за окном начинались ранние ноябрьские сумерки. Наконец, он зашевелился во сне, поднял голову с ее колен, перевернулся на бок. Рене накрыла его одеялом и прилегла рядом.
Позвонил Ноэль, узнать, как дела у Отто. Потом, почти сразу же, позвонил Регерс, еще через несколько минут — Сабрина Кромм. Рене всем сказала, что Отто спит, а потом отключила телефон.
Недодуманная мысль продолжала кружить в голове, что-то не давало покоя. Рене сообразила — кому, как не ей, понять ребенка, брошенного в детстве. Только у нее было немного по-другому — она сама никогда не таила обиду на свою мать, которая оставила двоих крошечных детей ради мужика. Просто потому, что она успела получить от Селин много любви до того, как автокатастрофа унесла жизнь ее отца и разбила их семью. Может, эта любовь немногого стоила, если уж не помешала укатить за новым мужем, не оглянувшись, но она многое дала Рене, которая теперь смогла подарить свою любовь мужчине и безоглядно одарила бы такой же любовью и его ребенка, если бы он появился на свет. А Отто в детстве не получал любви, поэтому и сам сейчас на нее не способен. Чему тут удивляться? Надо просто понять и принять. И радоваться, что он позволяет ей сейчас любить его. И благодарить его за все, что он считает возможным ей дать.
Рене не заметила, как тоже уснула, лежа рядом с ним. Она проснулась уже в темноте, ее разбудили его прикосновения. Несколько секунд она лежала не двигаясь, просто отдаваясь огню, охватывающему ее тело. Наконец, она прижалась к нему, потянулась к его губам. Все его травмы тут же улетучились из ее головы. Как улетучивалось все, стоило им заняться любовью. Отто мягко раскрыл ее — как всегда, она была такая горячая, мокрая, сладкая. Он вошел в нее мощным, резким ударом, она застонала, вцепившись в его плечи, и он вскрикнул от боли в разбитом плече. Но остановиться не мог. Она горячо, тесно пульсировала, выгибала под ним спину, как кошка, сладко стонала, и он сходил с ума вместе с ней. Наслаждение нарастало, он ускорял темп, оба тяжело дышали, и наконец... взрыв, она закричала, откинув голову назад, судорожно выгнувшись, он зарычал, сжав ее в своих медвежьих объятиях, они замерли, пытаясь успокоить безумное сердцебиение, и наконец, обессиленные, упали на подушки. И очередной пакетик с презервативом остался нетронутым в его бумажнике.
— Тебе, наверное, нельзя... — прошептала Рене потом, прижимаясь к нему.
— Нужно, — он все еще задыхался, мокрый и горячий.
— Ты голодный? — она нежно поцеловала его в губы. — Хочешь, я закажу ужин в номер?
— Я хочу спать.
Он проспал всю ночь и большую часть следующего утра. В восемь Рене разбудила его, чтобы он позавтракал, но он снова отказался. Тогда она спустилась в ресторан одна, передала свои извинения 'клубу подружек и жен' и снова вернулась в номер.
Отто лежал на спине, раскинув по широкой кровати руки и ноги. Она улыбнулась — ей очень нравилось смотреть на него, спящего. В его лице появлялось что-то невинное, мягкое, детское, длинные темные ресницы отбрасывали стрельчатые тени на щеки. Когда он спал, его хотелось защищать, баловать, лелеять. Когда бодрствовал — хотелось падать перед ним ниц. Ее пугала сила и противоречивость чувств, которые она испытывала к этому великолепному мужчине. Она обожала его, готова была ради него на все на свете, но при этом боялась его, потому что уже выяснила, как больно он может ей сделать, если рассердится. Она знала, что не имеет над ним никакой власти, кроме сиюминутной власти желания, которое она умела в нем пробуждать.
