— Но ты не сказал, что признаешь меня своей женщиной! А если так, то и слушаться не обязательно. Или?..
Падучие звезды! А может, простейший из вариантов — пристукнуть, да и дело с концом?
Мою нарастающую злость Тианара почувствовала без всяких аур.
— Прости, это была неудачная шутка, — вздохнула она, отворачиваясь.
Не знаю уж, какая комета повернула мой язык это произнести, но, неожиданно для самого себя, я крепко обнял девушку, прижимая к себе, и сказал:
— Когда все это закончится... Если я останусь живым и все еще буду тебе нужен — я приду.
— Тогда обещай, что будешь себя беречь! — жарко воскликнула та.
— Я ничего тебе не обещаю, — отозвался я, удивленный и раздосадованный опрометчиво вырвавшимися словами, — и этого тем более. Я не обещаю выжить, не обещаю хранить верность и тем более не поручусь за то, что время, когда встреча будет возможна, настанет вообще. Не жди меня. Устраивай свою жизнь и не дай этим уродам поломать тебя снова.
— Ну это уже моя забота, верно? — заметила чародейка.
Неизвестно, куда дальше мог вылиться этот разговор, если бы не отчетливый шорох из-за двери, ведущей к затопленному коридору.
Я предостерегающе прижал палец к губам, указывая на источник звука. Тот повторился, уже громче. Словно какой-то неведомый зверь скреб когтями старое дерево.
Первым делом я нашарил нож в изголовье разворошенного логова, которым стала постель в ходе эксперимента по слиянию аур. Вторым, что я оттуда выудил, были штаны. Наверное, это въедается в уличных парней на уровне инстинкта — неосознанно чуять, где находятся два этих важнейших в жизни предмета.
Тем временем гость из подземелья, явно потерявший надежду открыть дверь, принялся в нее ломиться, сопровождая это занятие недовольным подвывающим рыком. Что за животное способно издавать подобные звуки, не хотелось даже представлять. Тяжелая дверь содрогалась от ударов, но скобы засова держали крепко.
Наконец я нащупал среди одеял последнюю необходимую вещь, платье Тианары, и швырнул его чародейке.
— Я уже слышала его прошлой ночью, — шепотом призналась девушка, одеваясь. — Ты спал как раз. А за дверью как будто кто-то ходил, так мне показалось.
— Так почему не сказала? — рассердился я.
— Боялась, ты сочтешь это очередными глупыми фантазиями про призраков. И посмеешься.
— Беззвездное небо, детка, у тебя голова на плечах или что?! В сле...
Кометы, чуть было не сказал "в следующий раз". Вопреки всему я продолжал воспринимать Тианару как свою женщину. Как будто этот следующий раз будет у нас двоих!
Дверь застонала от очередного сильного удара. В общем-то, волноваться было не о чем. Вышибить это бронированное сооружение мог разве что таран.
Натягивал рубаху я уже не спеша, сапоги тоже. Кажется, наступила пора поглядеть, кто к нам пожаловал. Я подошел к двери, чтобы распахнуть небольшое зарешеченное окошко на уровне глаз... И едва успел увернуться от выпада длинной когтистой лапы, взметнувшейся из-за прутьев.
Нет, не лапы. Руки. Тощая, покрытая грязно-серой кожей, напоминающей чешую. Сверху ее опутывали бледные узоры спонтанных плетенок.
Хиконт! Болотная тварь, упади мои звезды! И далеко не пугливая "собачка". В темноте за решеткой было хорошо видно, как бликуют в свете магических контуров зеленые глаза чудовища. В них горела ненависть такой силы, что не способно испытать ни одно животное в мире. Ненависть разумного существа.
А еще я разглядел вывороченные края обивающих дверь железных листов и раскрошенные в мелкую щепу доски. Падучие звезды!
— Валим отсюда, — заключил я, налегая на камень, прикрывающий выход.
На этот раз Тианара показала себя просто идеалом женщины главаря, шустро юркнув в открывшийся лаз. Я протиснулся следом, повернулся было к камню и тотчас же осознал бесполезность этого действия. Похоже, тварь уже пользовалась ходом. И ей хватало сообразительности не только открыть лаз, но и завалить обратно, маскируя следы своего присутствия... Но если это чудище способно сдерживать кровожадность и до сих пор удовлетворялось содержимым подвала, не пытаясь перекусить его хозяйкой, почему взбеленилось сейчас? Соленья у Кошки и впрямь хороши, но не настолько же, чтобы в ярости крошить обитые железом двери!
Впрочем, сейчас было не до загадок. Мы с чародейкой вихрем пролетели по извилистому коридору к основной части подвала, направляясь к лестнице, когда с оставшейся в тени верхней площадки раздался подозрительно знакомый голос.
— Значит, говоришь, никого нет, да, Кошка?
Костыль собственной персоной восседал на верхней ступеньке, поджав покалеченную ногу. У правой руки стрелка лежал неизменный арбалет.
— Ну, здорово, что ли, — буркнул Костыль, оборачиваясь ко мне. — С девушкой познакомишь?
Постороннему человеку могло показаться, будто стрелок угрюм и чем-то недоволен. На самом деле, это было его обычное состояние.
— Да иди ты к ящеролюдам, — отозвался я. — Эта — моя. Ты как вообще сюда попал?
Костыль пожал плечами, откидывая со лба грязноватые сосульки длинных слипшихся патл.
— Пришел, сижу, жду, — ответил он в обычной немногословной манере.
— Ты за дурака-то меня не держи! — пригрозил я. — Ладно. Нет времени. Сейчас здесь будет гость. Так что бери свою игрушку, встречать будем.
В глазах стрелка мелькнула искренняя уверенность, что за дурака здесь держат как раз его.
— Там выход есть, в катакомбы городские, — пояснил я. — Когда мы уходили, в дверь как раз ломился такой парень, весь в магических контурах, навроде болотного зверя.
— Да иди ты с такими шуточками... — проворчал Костыль.
Куда, договорить он не успел. Потому что, изменившись лицом, схватился за арбалет. Упомянутый "парень" стоял на пороге, свирепо сверкая глазами. Если не считать магических плетенок, невидимых обычным людям, больше всего он напоминал выкопавшийся из могилы труп — не сгнивший, а иссохший.
— Наверх! — приказал я Тианаре.
— Я сплету хотя бы щит, я умею! — вскричала та.
Я бы сказал, что думаю по этому поводу, будь на то время. Стоило силе девушки пробудиться, как рожу монстра, и без того не самую приятную, перекосила злобная гримаса. А затем тварь бросилась. "Враг!" — отчетливо прозвучало в скрежещущих звуках, вырвавшихся из нечеловеческого горла. Беззвездное небо, оно умеет говорить!
Тренькнула спускаемая тетива. Болт угодил твари точно в грудь, чуть левее центра. Человеку он пробил бы сердце — к звездочету не ходи. Но не болотному зверю. Врезавшись в бронированную кожу, болт засел на половину длины, не дотянувшись ни до чего жизненно важного. Костыль зло ругнулся.
— Наверх, к ящеролюдам! — рявкнул я на чародейку, заступая вперед, чтобы оказаться между тварью и намеченной ей жертвой. Больше спорить, хвала звездам, девчонка не стала. За спиной послышался резвый топот ног по крутым ступенькам.
Второй болт просвистел прямо над ухом, когда я метнулся вперед, на ходу обматывая лезвие ножа магической нитью. Кометы, какая бледная!
Выстрел оказался еще неудачнее первого. Болт увяз в густом сплетении магических узоров возле глаз чудовища, не причинив никакого вреда. Со стороны это, должно быть, смотрелось, будто он завис в воздухе, наткнувшись на невидимую преграду.
Гадство! С такой броней средство тут одно — глубокие выпады и прямые колющие удары. Все равно что ящеролюдово фехтование, в котором я меньше всего силен... Если бы только магия была на месте!
Я перекинул неуклюжий мясницкий тесак на жесткий обратный хват. С глухим рыком тварь ушла из-под ножа и попыталась достать меня пальцами в оплетении магических нитей, что способны крушить железо. Я с трудом успел увернуться. Шустрая, сволочь.
Костыль не был бы собой, не выкинув какого-нибудь головоломного трюка. Ковылять по лестнице одноногому было сложно, и он, недолго думая, скатился вниз по перилам, со взведенным арбалетом в руках. Я успел это разглядеть, чудовище, очутившееся в тот момент спиной к лестнице, — нет. На звук падения оно обернулось, и я, не теряя времени, всадил нож прямиком в открывшуюся шею.
Человек, получивший такой удар, мог смело готовиться к встрече с Небесной Матерью. Чудовище помирать не спешило. Кометы!
Я спешно дернул из раны свое единственное оружие. Лезвие заклинило намертво между краями жесткой, как древесная кора, кожи. Похоже, монстру не слишком понравилось такое украшение. Обиженно взревев, он отшатнулся, хватаясь за торчащую из шеи рукоятку. Силищи ему было не занимать, и нож попросту переломился в самом хрупком месте, основании хвостовика, окончательно лишая подбитую тварюгу шансов избавиться от стальной "занозы".
Тем временем Костыль, перекатившись, поднялся на одно колено, приладил в желоб арбалета очередной болт и аккуратно всадил в упор в грудь чудовища.
Сердце он пробил наверняка, но и эта рана не оказалась для хиконта смертельной. Хоть и явно обидной. Ревя от ярости и боли, монстр решил не размениваться более на бестолковых, но крайне неприятных противников, и тараном устремился вперед, к лестнице, где находилась главная цель: Тианара.
Сработали мы одновременно. Отшвырнув арбалет, Костыль резвым кувырком оказался на пути чудовища и, уперевшись руками о пол, здоровой ногой с размаха подрубил тварь под оба колена. В тот же момент я напрыгнул сбоку. Потерявшее равновесие чудище не устояло на ногах, и мы покатились по полу, сцепившись в борьбе.
Если взорвать сейчас оплетающую лезвие магическую нить, твари оторвет голову. Некоторое время я тщетно пытался нащупать следы собственной магии среди многочисленных контуров хиконта, пока не увидел у края раны тускнеющий бледный обрывок. Гадство! Нить оказалась слишком слабой. Соприкосновение с чужими плетенками размочалило ее в клочья, но в них оставалось так мало силы, что вместо взрыва они попросту рассеялись.
Краем уха я слышал: Тианара тоже не бездействует. Увидеть, что она творит, я не мог, занятый тем, чтобы не позволить чудищу дотянуться до моего горла, но различал в общем гуле тихое гудение знакомой магии.
— Малта, давай нож, скорее! — воскликнула Тианара. — Или хоть что-нибудь, на что можно контур наложить!
Совершенно незнакомый с магическими терминами, суть Костыль схватил мгновенно.
— Топор! — потребовал он. — Кошка, тащи топор!
Почуяв неладное, тварь перестала рваться к моему горлу, сосредоточив все усилия на высвобождении.
— Что б вы там ни делали — скорее, — пропыхтел я, из последних сил удерживая тощие запястья.
Гудение затихло.
— Бросай сюда, поймаю, — велел Костыль.
Хиконт рванулся с удвоенной прытью. И в этот момент на его затылок обрушился удар оплетенного магией топора — один, другой, третий.
Вы когда-нибудь задумывались о том, что чувствует колода, на которой рубят дрова? Мне вот тоже до сих пор не приходилось. Теперь я мог сказать наверняка: ощущение не из приятных. Поднявшись на коленях, Костыль хладнокровно рубил на куски отчаянно воющего монстра, а все, что оставалось мне, — удерживать вырывающуюся тварь так, чтобы та находилась сверху, да молиться за твердость руки товарища, наблюдая, как размеренно поднимается и обрушивается вниз покрытое магическим узором лезвие. Плетенка Тианары была не сильнее моей, но куда сложнее и аккуратнее. Она с честью выдержала испытание. Пробившись сквозь цветастую мешанину спонтанных контуров, топор врубался в сухую плоть чудища, разбрызгивая темную вязкую жидкость, больше напоминающую пережаренное масло, чем кровь живого существа.
Монстр хрипел и барахтался, слабея с каждым мгновением, и, наконец, с последним судорожным вздохом, обмяк.
— Издох, — сообщил я, отпихивая прочь искромсанную тушу.
Стрелок утер со лба обильный пот, попутно размазав черными полосами брызги нечеловеческой крови. Ее вообще натекло немного, куда меньше, чем стоило ожидать, но мы с Костылем все равно умудрились извозиться, как два живодера после плодотворного рабочего дня. Во время боя не было времени удивляться, теперь стрелок мог рассмотреть поверженного противника во всей красе. Да уж, этот выматывающий бой стоил того, чтобы увидеть редкую картину: Костыль, ошалело качающий головой, не пряча изумления.
— Ну и крысы у тебя, Кошка, — только и смог проговорить стрелок, отдышавшись.
Хозяйка, до сих пор державшаяся молодцом, бессильно осела на ступени.
— Это что же выходит, — слабым голосом выдохнула она, — вот это бродило по моему подвалу и своровало окорок?
— Все гораздо хуже, — сказал я, поднимаясь на ноги. — Неизвестно, был ли он там один.
— Но как же... — продолжала недоумевать Кошка. — Брат смотрел... Все было затоплено...
— В любом случае, оставлять это так нельзя, — подытожил я, выжидающе глядя на Костыля. Тот тоже успел встать, цепляясь рукой за лестничные перила. — Ты как — со мной?
— Еще спрашиваешь! — хмыкнул стрелок, закидывая на плечо арбалет.
Глава 14
— Да, веселый парнишка был, — заключил Костыль, с любопытством оглядев раскуроченную в щепы дверь, покачал головой и беспечно зашагал вперед, в промозглую темноту коридора. Только отдавался глухим эхом стук костыля по каменному полу.
Угадать, что творится в башке у нашего стрелка, всегда было задачей не из благодарных. Он еще здоровым обожал испытывать терпение судьбы, а теперь и вовсе готов был забросить вожжи, доказывая себе и окружающим собственную полноценность.
Большинство мальчишек в Стрелке грезят о том, чтобы стать бандитом. И не простым головорезом, а знаменитым главарем. Их не смущает то, что кумиры их кончают печально и рано. Мальчишки видят лишь яркое пламя горящего факела, не задумываясь о том, как быстро тот обратится в обугленную головешку. Так вот, Костыль никогда не поддавался общему настрою. Профессию он выбрал давно, полностью уверенный в том, что звездам, как никому, известно: городу нужен убийца. Не дилетант из темной подворотни с топором в руках, а настоящий мастер дела. Из тех, что настигнут жертву хоть в княжеском дворце, хоть в казематах Академии, неумолимые, как рука судьбы. А затем исчезнут, оставив единственным следом своего визита остывающий труп. Распрощавшись с возможностью нормально ходить и быстро бегать, Костылю пришлось похоронить все надежды на лучшее будущее. Какая уж тут рука судьбы, с трудом ковыляющая на деревянной подпорке! Но честолюбия у стрелка не убавилось ни на железный луч.
Костыль всегда гуляет по самой грани. Для него не существует ни сочувствия, ни дружбы, ни рамок допустимого. Единственное, что удерживает его от беспредела, — обостренная гордость и жажда признания. Говорят, хищники не охотятся рядом с логовом. Так вот: Костыль не опускается до грубого насилия и открытой подлости не потому, что это ему претит. Обладая собачьим нюхом на малейшие признаки жалости, презрения и прочих чувств, сопровождающих по жизни калеку, он не желает выглядеть уехавшим с трактов уродом в глазах тех, кто однажды должен признать его лучшим.
