А ты, человек Франции, последуешь за мной? Ибо даже если у меня в бою свирепость легионера, у меня нет твоей силы...
Бог не наделил меня телосложением, соответствующим моей решимости. Я женщина, которая остается на своем месте как женщина... но которая ясно поняла, что ее роль не в том, чтобы страдать, а в том, чтобы пробудить в тебе бойца!"
(La Hurleuse de France — YouTube — Автор этого искреннего монолога. ВП )
И я не жалею о том что сделала. Я очень жалею только о том, что я не сделала за эти годы, и позволила Фронде зайти так далеко и причинить столь много вреда. Мне кажется, достаточно было бы еще в 1649 году устранить всего трех человек — двух братьев и их сестру, и тысячи и тысячи человек остались бы живы, страна не была бы разорена войной, мой Монфланкен, и мой дом в нем, монастырь урсулинок и школы, построенные мною, не были бы разграблены, и сейчас никто бы не голодал.
Я много думаю и жалею о том, что не сделала, и прихожу к печальному выводу — в 1649 году достаточно было бы ликвидировать всего одного человека, всего одну женщину — герцогиню де Лонгвиль, и ужасов Фронды не было бы. Именно эта гнусная интриганка, по сравнению с которой Мадам Интрига — герцогиня де Шеврез — невинный младенец, эта грязная puterelle, эта coureuse de ruelle и ее безумные эгоистические капризы и есть главная, и быть может единственная причина Фронды принцев. Да и ее братья-принцы тоже ничуть не лучше. Конде, в 22 года ставший главнокомандующим не за заслуги или военный талант, а в силу происхождения и благодаря интригам сестры. Да, Конде повезло под Рокруа, и эта победа, организованная и обеспеченная другими, в первую очередь Тюренном и младшими офицерами, вскружила ему голову и создала славу непобедимого полководца. Победа при Рокруа превратила Конде из Le Général de la courtine ( генерала занавесок) в национального героя, а последующая измена Франции и переход на сторону Испании сделали его врагом всей Франции и Le Tyranneau de la Cour и L'Ambitieux insatiable ( дворового тирана и ненасытного честолюбца), окончательно превратив его в Les Frondeurs espagnols (испанского фрондера).
У меня были возможности убить их всех, но я ими не воспользовалась, и это самое печальное в этой трагедии. О чем я и жалею. Хотя, как я могла понять в 1649 году что тот, кто усмирил Фронду Парижского Парламента, сам вскоре станет фрондером, а затем и изменником? Наверно это смог бы только Великий Кардинал, но увы, Ришелье давно ушел в лучший мир. А Мазарини... Мазарини оказался хуже, чем о нем думал Ришелье — это мое мнение. Как по мне, то главная вина Мазарини в том, что он пошел на поводу у Анны Австрийской, этой не самой умной и взбалмошной стареющей красавицы, которая за все эти десятилетия, прожитые ею во Франции так и не стала француженкой, и упорно считающей, что не она для Франции, а Франция для нее. Мазарини поддался ее чарам, говорят он ее любовник, или даже супруг. Бог им судья, но его долг первого министра в первую очередь служить стране и нашему юному королю, а вовсе не вдовствующей королеве. Именно Мазарини и позволил Фронде принцев разгореться и разорить нашу страну. Да и так ли уж необходимо было брутально усмирять и унижать Парламент, требовавший вполне разумных вещей, но тут же щадить изменников-принцев?
Но это все уже в прошлом. Все эти годы Фронды Принцев из-за развязанной ими войны у меня не было времени, дабы регулярно записывать всё, что происходило, и часть мелких событий и неприятностей я уже стала забывать. После изгнания испанцев навалились другие проблемы — необходимо было срочно ликвидировать хотя бы самые острые и болезненные последствия войны.
Сейчас, в Сочельник 1653 года, когда я пишу эти строки, эти самые острые проблемы и последствия Фронды и испанской оккупации моего Монланкена уже преодолены. Наш замок, шато Бланкфорт-сюр-Бриоланс, тот самый замок, который я в далеком уже 1639 году подарила своему будущему супругу, и который мы с ним изрядно достроили и укрепили за десять счастливых мирных лет, не был захвачен врагом, никто не рискнул его штурмовать, как впрочем и шато Бонагюй, в котором жила Мари-Жильберта со своими детьми — кузина моего Франсуа, с написания портрета которой и началось наше знакомство. Наши семейные денежные резервы не были потрачены (чего нельзя сказать о запасах зерна и другого продовольствия, которые были съедены полностью уже давно), мы открыли нашу "кубышку", закупили хлеб в других провинциях Франции (частично в Берри и даже у моих родителей), так что именно мои люди более не голодают. Мои люди закончили осенний сев и все осенние работы в немногочисленных оставшихся не вырубленных армиями садах и на виноградниках, и занялись восстановлением разрушенных домов и ферм. Я приказала соседям помогать друг другу в строительстве, и такие работы я даже частично оплачиваю, помогая тем, чьи дома, мастерские и фермы были разрушены полностью. К следующему Рождеству мы сможем восстановить и поголовье скота, в основном закупая его в тех провинциях, которые не пострадали от этой войны. Так что в будущее я смотрю с умеренным оптимизмом — голод моим людям более не грозит, а к следующей осени возьмемся за восстановление разграбленных мануфактур. Но голод более не грозит только моим людям. К моему глуочайшему сожалению далеко не все сюзерены Гиени и Аквитании столь рачительны, предусмотрительны и склонны заботиться о своих людях, большинство из них поступает крайне эгоистично и недальновидно.
Сейчас я веду трудные переговоры с Мазарини и королевскими сборщиками налогов во главе с Кольбером — он хочет получить все налоги, не уплаченные за годы Фронды, и отказывается понимать, что у людей нет денег, что они разорены войной, и не хочет предоставлять отсрочку. Я, добиваясь отсрочки платежа этих налогов, предложила Мазарини выгодную сделку. Я полностью выплачиваю за всех людей моей баронии все налоги за 1650 — 1654 годы сразу, но потом, с 1655 по 1660 год мои люди будут свободны от уплаты всех налогов короне, и у них будет возможность восстановить хозяйства, поднакопить средства, и с 1661 года они будут вновь нормально и без недоимок платить все полагающиеся налоги, как это и было все годы до Фронды и испанской оккупации. Я молю Господа нашего дабы он вразумил кардинала и тот принял правильное решение. Королевская казна пуста, и я очень надеюсь, что Мазарини примет мои условия и не сделает глупость.
В конце февраля 1649 года, уже такого недавнего и вместе с тем такого безумно далекого года, мои мужчины — любимый супруг Франсуа, брат Джон Френсис, наш отец граф де Ла Фер и мой вассал — Жорж де Ла Бастид, вернулись из Англии. Джон Френсис был доволен, ликовал и даже слегка похвастался дома в кругу нашей семьи:
— Я казнил его! Лично! Как и обещал когда-то давно! Я отрубил голову Чарли!
Я удивилась, и спросила:
— И зачем ты руки марал? Палача что ли не было? Вы ведь собирались только проконтролировать, что бы свергнутый Чарльз снова не сбежал и попал на эшафот.
— 30 января 1649 года я обезглавил Чарли в Уайтхолле, где перед Банкетным залом был возведён эшафот. А палача действительно не было. Он или пропал, или его похитили неизвестные в последней попытке спасти свергнутого монарха. В предсмертной речи Чарли заявил с эшафота собравшейся толпе: "Я должен сказать вам, что ваши вольности и свободы заключены в наличии правительства, в тех законах, которые наилучшим образом обеспечивают вам жизнь и сохранность имущества. Это проистекает не из участия в управлении, которое никак вам не надлежит. Подданный и государь — это совершенно различные понятия".
Не понимаю зачем Парламент позволил ему это сделать? За несколько минут до казни Чарли продолжал отстаивать абсолютизм с той же настойчивостью, как и в годы наибольшего расцвета своего могущества. Он был храбр и мужествен, но не мудр, он так ничего и не понял. После свершения казни я поднял голову бывшего короля, и сказал "вот голова изменника". Но толпа на площади перед Уайт Холлом меня не поддержала и не слушала. Она была шокирована — ходили упорные слухи, что бывший король будет помилован в последний миг. Но этого не случилось. А дальше произошло то, чего я вообще не ожидал.
— И что именно?
— Вместо того, что бы как обычно после казни изменника, отрубленную голову нацепить на пику у ворот, представители Парламента забрали и тело и голову, затем пришили отрубленную голову к мертвому телу, чтобы родственники имели возможность достойно проститься и похоронить его. Так мне сказали. Не знаю, родственников я не видел — вся его семья давно покинула Англию. Но сторонники были — я узнал нескольких дам, подруг нашей мамы. Они забрали тело казенного короля и погребли его 8 февраля в часовне Святого Георгия на территории Виндзорского замка. Я наблюдал за ними издалека, стараясь не попадаться им на глаза.
— Я правильно понимаю, что короля пытались спасти, и вы не допустили этого?
— Да, именно пытались спасти, и это мы не допустили этого. Мазарини почему-то в последний момент решил спасти Чарли. Так что если хочешь что бы дело было сделано хорошо, сделай это сам! Вот я так и поступил! — нетерпеливо ответил Джон Френсис.
— Мазарини решил спасти??? — я не поверила услышанному.
— Да, Мари, именно так и было. Он даже послал для этого моих старых друзей. Так что мне пришлось проявить чудеса изобретательности, ловкости и находчивости, дабы их нейтрализовать, особенно д`Артаньяна, он чертовски ловкий малый, едва не заподозрил меня. Наверное, я когда-нибудь запишу эту историю подробно, она весьма занимательна...
— Эх, знать бы все наперед... надо было мне все же позволить Рошфору добить этого гасконца еще четверть века тому, в Менг-сюр-Луаре, в нашу первую встречу! — пошутила мама.
— И зачем это тебе, любимая? Ведь все хорошо закончилось...
Недели две все были счастливы — обещания и клятвы выполнены, король, оскорбивший нашу семью, казнен, убытки, им причинные, мы уже давно компенсировали, Фронда Парламента тоже уже закончилась, но Джон Френсис погрузился в мрачную меланхолию. А еще через неделю он принял решение:
— Я возвращаюсь в Англию!
— Зачем??? — удивились родители.
— Ты ее так сильно любишь? — немного подумав, спросила я.
— Да! — коротко ответил Джон Френсис. — Я вернусь за ней, думаю, я сам справлюсь. Мы ничего друг другу не обещали, но я люблю ее.
— Тогда не медли и поезжай за ней. Привози свою любовь во Францию, у нас тут, особенно в твоем шато, сейчас гораздо безопаснее, чем в Англии. Я думаю, что еще как минимум лет пять или даже скорее все десять, в Англии будет бушевать шторм гражданской войны. А вот когда главные зачинщики погибнут, а остальные устанут, тогда, на миг, на очень краткий миг, и появится возможность восстановить королевскую власть. Важно не упустить этот миг и может быть, нам снова удастся на этом прилично заработать.
И Джон Френсис уехал.
Господи, как же я тогда ошиблась! Вся Аквитания, и вся Гиень, и окрестности моего Монфланкена вскоре превратились поле битв Фронды Принцев, изменивших своей стране и призвавших себе в союзники испанцев — с которыми уже давно шла война, а этим кастильским разбойникам все равно кого и где грабить. У нас дома стало намного опаснее, чем в Англии, в которой казнь свергнутого короля вовсе не привела к умиротворению, но и пламя гражданской войны полыхало уже не столь сильно как годом ранее. Замок Бирон, который я когда-то подарила Джону Френсису, и в котором он почти не жил, несколько раз переходил из рук в руки, становясь то логовом фрондеров, то казармами королевских войск. Ворота всем открывали без боя — так в отсутствии сюзерена решил его управляющий. Не знаю, насколько это было правильно. Замок ни разу не штурмовали и не обстреливали, но имущество внутри изрядно разграбили. Причем грабили все — и фрондеры и роялисты. Черт его знает, может быть в случае штурма там бы вообще только одни руины остались? А так только часть мебели, гобеленов и картин пропала, да еще не званые гости выпили все запасы вина. Сущий пустяк по сравнению с бедами многих соседей.
Мы с Франсуа успели отвести наших детей, а так же детей моей подруги Элизы, к моим родителям в Берри, в шато Ла Фер, и вернулись в Монфланкен защищать наши владения от фрондеров, и тем более от пришедших к ним испанских наемников. Какие ужасы и преступления творит кастильская солдатня, я увидела еще в Каталонии, и стремилась по мере своих сил не допустить такого у себя. Я надеялась использовать в качестве своего главного оплота замок Рокфер (Château de Roquefère), что расположен всего в двух милях от моего Монфланкена — в предыдущие годы этот хорошо укрепленный замок пустовал, хозяева в нем не жили, но замок не был заброшен и был хорошо подготовлен к обороне, а с его сенешалем и управляющим у меня были прекрасные деловые отношения. Но я опоздала, пока мы отвозили детей, владелец замка, Жан II де Рошфор (Jean II de Rochefort), внезапно вернулся, открыто принял сторону бунтовщика Конде и превратил Рокфер в официальную военную базу фрондеров, откуда они нападали на соседей, на королевские войска, а главное мародерствовали и грабили всех крестьян, невзирая кто их сюзерен — фрондер или роялист. А моим хорошим знакомым — сенешалю и управляющему, сохранившим верность королю — чудом удалось сбежать, и они потом возглавили оборону замка Бонагюй, в котором жила кузина Мари-Жильберта. Услышав фамилию "Рошфор" я тогда очень удивилась и не могла понять как правая рука Великого Кардинала, граф Рошфор смог стать на сторону бунтующих принцев. Но все было предельно просто — этот фрондер совершенно другой Жан Рошфор, клан Рошфоров весьма велик и как часто бывает, оказалось, что и в этой семье не без урода, к сожалению.
Но это было чуть позже, а поначалу они примкнули к моему маленькому войску, основу которого составили проверенные и опытные стражники моей городской стражи Монфланкена, большинство которых тоже остались верны короне. Впрочем, после того как Конде призвал испанцев, то большинство из местных фрондеров, кто первоначально поддержал бунтующих принцев, увидев зверства испанцев, раскаялись и вернулись ко мне, заявив: "Мы не изменники! Мы будем верой и правдой служить вам, наша баронесса!"
В тот день мы с Франсуа вернулись в наш замок после удачной вылазки в тыл врага. Первоначально я стремилась действовать убеждением — все же фрондеры такие же католики и французы, как и мы, и я действовала исходя из принципа "Церковь требует не смерти грешника, а только его обращения". Я проповедовала, объясняла и убеждала. Я внушала простую мысль — "Покайся, вернись на службу королю и будешь прощен! А мародеров, грабителей и насильников я сама буду казнить безжалостно, кто бы он ни был — фрондер или роялист!" Жители моего Монфланкена и его окрестностей давно знали меня как справедливого сюзерена и доверяли мне. Это доверие еще больше укрепилось после того, как мы полностью уничтожили банду наемников ландскнехтов, едва они только сунулись на мои земли. Именно после этой вылазки мы и вернулись в наш замок, привезя первые значительные трофеи, которыми можно вооружить наших людей. Мы приводили себя в порядок, и собирались ужинать, но один из моих солдат, несший вахту над воротами, прибежал с докладом:
