— Абер, где есть оружий этот бандит? — как о несущественной мелочи, походя, спросил красавец военный Середа. Староста и старший по охране удивленно переглянулись, вопрос посреди полного благополучия застал их врасплох.
— Пан офицер, а зачем вам его оружие? — осторожно спросил усатый, явно недовольный таким поворотом событий.
— Ми есть делайт суд! Бандит есть стрелийт в наш спициалист. Он имейт оружий. На суд дизе оружий есть представлен. Beweisstück! — удивленный тем, что такая простая вещь вызывает удивление у этих дикарей, пожал плечами арбайтсфюрер.
— Стецько! Живо тащii берданку дiда Опанаса! — приказал усатый Гогун.
Шустрый полицай не стал спешить, возразил:
— Так вiн не дасть!
Старший полицай начал медленно багроветь лицом, глянул искоса на недоуменно глядящего на странное замешательство Середу, прошипел властно:
— Вiн зараз на пасiцi, давай бiгом!
— Заматюкався ж — робко возразил подчиненный.
— Чорт тебе забрав, бiжи швидко, я з ним потiм домовлюся — наконец-то рявкнул от души начальник. Стецько пожал плечами и действительно, хоть и не побежал, но пошел очень быстро. Арбайтсфюрер иронично поглядел на сопящего старшего по самообороне, тот хмуро пробурчал, потихоньку остывая:
— Та молодий ще! Але орднунг у нас буде повний!
Середа показал гримаской, что хорошо бы побыстрее — и навести полный орднунг и ружье принести бандитское.
Парень в польском сером френче ружье принес быстро. Арбайтсфюрер с недоумением и некоторой брезгливостью взял в руки грязную допотопную фузею. С подозрением посмотрел на глядящих преданно старосту и старшего по охране. Сунул указательный палец в ствол, причем палец ушел в жерло весь, понюхал, потом с еще большим подозрением глянул на едящих его глазами селян.
— Ви есть меня обманывайт? Это есть оружий не стреляйт тысяща лет! Это оружий из архаише Греций! Такой был есть у фараон Рамзес самый дер эрсте! Аус пирамид! Я есть крайне довольный абзолют нет! Не ожидайт от вас! Эй, бандит, это есть твой оружий? — внезапно обратился он к встрепенувшемуся Семенову.
— Никак нет! Они вас обманывают! — радостно лыбясь, заявил бандит Семенов.
— Ах ты сука! — широко замахиваясь, шагнул к нему усатый старший. Но встал как вкопанный, как только Середа зло лязгнул командой, как выстрелил:
— Halt! Hör auf!
— У меня была винтовка образца 1891 дробь 30 года и сто пятьдесят патронов к ней. В подсумках, на ремне! Со штыком! И еще с меня сняли сапоги! Они вот на нем сейчас одеты! — радостно заявил воспрянувший дояр, показывая пальцем на ноги старосты.
— Та ти що? Ти взагалi про що? Це мої ж чоботи, новенькi зовсiм! Твої-то черевики погань! — подпрыгнул и возопил фальцетом староста.
— Замовкни. Краще вiддати, що просить! — мудро обрезал его усатый тезка, властно подзывая к себе одного из гопников — того, что Лёху в сортир водил.
— Але це мої чоботи! — уперся бородатый, умоляюще глядя на немецкого красавца, зло играющего желваками. Арбайтсфюрер взбеленился не на шутку, это было издаля видать.
— Стецько з ними пiде, принесе завтра-пiслязавтра — утешил усатый. Он снял с оторопевшего гопника винтовку — мосинскую, длинную, с примкнутым игольчатым штыком, положил на стол рядом с мешком харчей. Потом по его властному жесту растерявшийся гопник снял с себя ремень с подсумками.
— З дохлого шибеника??? З мертвого? Щоб я потiм їх одягнув? Ти з глузду з'їхав? — возмущенно завопил староста.
— Ну, перед шибеницею знiме, з живого — пожал плечами усатый. Видно было, что проблемы однофамильца и родича его не то, что беспокоят, а даже скорее немножко радуют, чуть-чуть, самую малость, но было в его безразличной вроде бы фразе злорадство. Даже не само злорадство, а так, намек, тень.
— А тобi легко говорити, що не з тебе чоботи знiмають! — разозлился и староста.
— А чи не форси. Давай швидше, пане офiцер чекає! — поторопил его старший стражи несколько обеспокоенно.
— Ви есть обманывайт немецкий чиновник! Это есть непростительновато! Но я на перший раз не буду есть вас аррестовывайт! Это ви есть понимайт? — достаточно спокойно заявил арбайтсфюрер, внимательно осматривающий винтовку. Передернул затвор, патрончик упал на землю. Старший охранник тут же быстро нагнулся и подал патрон немцу, заботливо сдув с него пыль.
— Сапоге, шнелль, снимайт! — рявкнул громко металлическим рупорным голосом Середа.
Многие, включая и Лёху, вздрогнули. Староста прекратил свои жалобы и заскакал на одной ноге, сдергивая сапог как можно более быстро.
Арбайтсфюрер, не глядя на перепуганного главу деревни и его судорожные потуги, тем временем деловито открыл подсумки и пересчитал самым тщательным образом патроны.
— Здесь есть тридцать. Где остальный есть? — и глянул на усатого самым что ни на есть змеиным холодящим душу взглядом. Тот, засуетился не хуже старосты, собирая у стоящих рядом подчиненных патроны. Набралось сто сорок шесть.
Собрали все в узелок. Немец хмуро глянул на собравшихся.
— Ви есть портить о себе впечатлений! Последний раз! Я есть очень зол!
— А еще у меня головной убор забрали — неожиданно подал голос Семенов.
— Что есть? — брезгливо спросил его, не поворачиваясь, арбайтсфюрер.
— Шапку мою забрали — отрапортовал радостно пленный бандит и будущий висельник. Артиллерист усмехнулся очень неприятной улыбочкой, сделал шаг вперед и неожиданно сдернул с головы старшего охраны новехонькую фуражку с лакированным козырьком. Потом подошел к бандиту и напялил ему фуражку задом наперед, причем сделал это с такой мощью и напором, что Семенов аж присел и запищал.
— Никогда есть больше не смейть обманывайт немеций чиновник! — поучительно заявил арбайтсфюрер, подняв кверху указательный палец.
— Прощения просим — покорно сказал старший, опростоволосившийся прилюдно.
— Глядьте у меня! Кто есть сопровождайт бандит? Ви? Одевайт его мешок унд геен! — холодно и высокомерно заявил Середа.
Парень в польском мундире, суетливо подскочил к обутому уже в старостинские сапоги Семенову и навьючил на того тяжеленький мешок.
— Может быть связать этому гаду руки? — спросил с надеждой в голосе полицай Стецько.
— Ви есть бояться обикновенни бандит? Безоружейни? — презрительно осведомился арбайтсфюрер. Стецько стушевался под его взглядом.
— Steh auf, Genosse, ist es Zeit zu gehen zurück zur Basis. Kurz vor der Autobahn, dann holen wir Auto — тем временем помог участливо своему заболевшему в Африке камраду Середа. Впрочем, после охлобыстнутого им молока, да в тулупе, Лёха почувствовал себя куда как бодрее. Так и двинули прочь из деревни — впереди Семенов, словно ишак с поклажей, следом настороженный полицай с двумя винтовками, последними, парочкой, двое ряженых.
* * *
Боец Семенов.
Оказавшись в подвале с разбитой физиономией, красноармеец почувствовал, что его душа словно стала горбатой. Вот странно, ведь столько всякого гнусного в жизни было и людей поганых встречать доводилось и несправедливостей всяких насмотреться успел с избытком, а вот вляпался — и как что-то поломалось внутри. Самому странно, но такой старичок был вежеватый и симпатичный, так привечал по-родственному, накормил, напоил, хлеба дал и с собой мешок картошки нагрузил, а когда расстроганный теплым приемом Семенов, кряхтя под тяжестью мешка, простился и вышел за дверь — тут ему и врезали, скорее всего, прикладом. Старичок, гнида ласковая, еще перед ним высунулся на двор, глянул, все ли в порядке, кивнул успокаивающе...
Так это неожиданно получилось и тогда, когда водой холодной в морду шваркнули и спрашивать стали, оказался старичок этот хватким таким допросчиком, по-прежнему ласковым, только вот глазки у него теперь были не детские, доверчивые, а змеиные глазенки-то оказались. Да впрочем, зря это на змей-то бочку катить не стоит, куда там змеям до людей. А после допроса старичок этот милый стоял за то, чтобы прирезали бойца по-тихому, как свинью.
Только то и спасло, что главный в этой банде, усатый сукин сын, страшно похожий на старшину-сверхсрочника своими повадками и властностью, пожадничал. Черт его знает с чего, но ляпнул Семенов, которому очень не хотелось помирать вот так — в грязном хлеву, безвестно, словно поросенку откормленному, что у него в лесу еще два пистолета остались, потому как без патронов и куртка кожаная, летчицкая. Дескать, нашел он в лесу висящего на дереве с парашютом мертвеца, с него и снял ненужную более куртку, новенькую совсем. А в село одевать не стал, чтоб внимание не привлекать. И так усатому загорелось щеголять в куртке этой, что оставили бойца в погребе с картошкой до следующего дня, чтобы идти к его тайничку. Да и пистолетам обрадовались, с чего — то им пистолеты более важнеющими показались, чем уже имеющиеся у них винтовки. Дурачье гонористое, сам Семенов махнул бы дурацкий пистолетик на винтовку даже не думая, толку-то с пистолета — разве что сблизи бахнуть! Да еще и не свалишь, небось первой пулей — а вот если с винтаря влепил, то все, не будет враг шустрить.
Еще зачем-то выспрашивали, где этот пилот висит, видно и на шелк с веревками зуб заточили. Наврал, что в десяти-пятнадцати верстах отсюда, но место, дескать, запомнил. Спрашивали долго и со знанием дела — если б не повезло тогда Семенову со старшиной, найденным в болоте — так и запутался б, а тут видно было — поверили.
Пообещали потом небольно зарезать, в знак благодарности, а вот если обманет — тогда пусть на себя пеняет, мучить будут всерьез. Мол, тут обманщиков не любят, тут люди честные. Ага, особенно старичок ласковый. Такой честный чеснок, сука в ботах...
Из разговоров-то сельских героев между собой ясно стало, хоть и не по-русски болтали, что не первый Семенов в ловушку попадал. И хорошая ловушка-то, с десяток в селе самооборонщиков, с бумагой от немцев на право носить оружие и задерживать подозрительных. И остальные селяне большей частью в деле. Так что удрать вряд ли выйдет, но все же на вольном воздухе помирать как-то веселее. Хотя какое там веселье, тоска зеленая, помирать-то. Уж так не хочется. Мочи нет, как не хочется. И еще от такой сволоты, вроде как совсем недавно бывшей своими.
Паршиво себя чувствовал Семенов, хуже некуда. Одна радость — нажрался у дедушки доброго до отвала вареной картошкой. Набил утробу внятяг, чтоб потом не жрать, чтоб нести побольше и растянуть на подольше. Правда не ахти какая была картоха, прошлогодняя, такой свиней кормят. С проростками, но и такой был рад. Да сидя в полной темноте еще и поспал, благо больше делать было нечего. Думал, что с утра пораньше погонят, но видно, то ли не срослось что у местных, то ли экспедицию готовят тщательно, но весь день Семенов промаялся в подвале. От нервной напряги несколько раз засыпал неожиданно для самого себя и так же внезапно просыпался, не понимая в первую секунду — почему ослеп и вокруг темнота. Замерз как цуцык, но вроде и отдохнул впервые за последнее время.
Выдернули его из подвала быстро и резко, как морковку с грядки. Толком не понял, что произошло, но по дороге один из конвоиров просветил жестко и зло:
— Запитають нiмцi — ти бандит — говори, що бандит. Почнеш вiдпиратися — нарiкай на себе.
Час от часу не легче, еще и немцы какие-то на голову свалились. После сидения в темном подвале глаз (второй заплыл тугой отечной подушкой) не сразу привык к свету, хотя свет был весьма убогим — вечерело уже изрядно. Но и садящееся солнышко не давало толком присмотреться к этим самым немцам. Проморгался, разглядел только один характерный силуэт (вот, запомнил мудреное городское слово!) в окружении местных жителей. И немец, и кое-кто из местных были с винтовками. Солнце слепило, потому на всякий случай боец стал смотреть себе под ноги, стараясь как можно быстрее придти в норму. Один глаз остался рабочий. Беречь его надо. Если тут прилюдно не кончат, то, может быть, может быть и удастся удрать. Беда в том, что опять его ободрали как липку — даже ботинки отняли, а пилотку он и сам потерял где-то. Гол, как сокол. Стоял, слушал, понимал через пятое на десятое, но так как тематика была понятна насквозь, то сообразил, что местные над городским неумелым немцем потешаются, но самым вежливым тоном.
Понятно, немец по-человечески не разумеет, на то он и немой, немец-то, это хорошо, опять же хорошо, что Фриц не умеет толком с оружием обращаться, это просто замечательно, только б остаться с этим немцем с глазу на глаз ненадолго, благо руки не связали. Только б здесь не кончили, только б повели из деревни. От волнения аж ладони зачесались. Такого тюфяка облапошить можно! Только бы не здесь!
Главное не выдать свою радость, уже вроде как с жизнью попрощался. А опять везет. Интересно, сколько немцев — то? Если только этот один — то есть надежда. Видно его было плохо, самооборонцы заслоняли, и солнышко засвечивало, ан слышно было, что простое дело — штык примкнуть, этот дурак заграничный толком делать не умеет. И по словечкам глядевших на это сблизи вооруженных селян получалось — да, тыловая ерунда этот немец, а не конвоир. Только бы один он был!
Тут же Семенова охолонуло — краем глаза увидел второго, явно немца — картинка прямо, сапоги длинными бликами сверкают. Надраены как зеркало, осанка прусская, словно этот статный фриц аршин проглотил, этот — да, этот ловкий сволочь. А голос немного на знакомый смахивает, чуток похоже на Середу, только тут другой голос все же и слова какие-то странные — видать немец по-русски говорить пытается. А нет, не то, не как у Середы, у того бархатный такой тембр был, а тут вроде и то ж, а железячный какой-то оттенок, словно прилязгивает, когда говорит и картавый он. Эх, Середа, Середа, бредут небось ребята сами по себя, надеяться можно, что приказ сполнили, а то бы сунулись бы дуром и положили бы их зазря. А он, Семенов, не в соломе найден, он еще побарахтается...
А рука у немца этого бравого тоже раненая, как у Середы. И тут сердце у бойца ухнуло в пятки и морозец по коже пробежал. Второй немец, волоча с собой винтовку с примкнутым штыком, побрел куда-то, сутулясь и приволакивая ноги, и этот немец был точно Лёхой. И бантик на раненой руке у второго — сам же его боец и завязывал и морда хоть и надменная, а ведь это точно Середа! Оба двое тут и еще шмотками немецкими разжились где-то! Дураки набитые, их же расколют ушлые местные мужики в момент! И хана! И несмотря на озноб от страха уже не за себя, а за этих городских дурней, в жар Семенова бросило.
Уже небось заподозрили деревенские двух ряженых и яму для них выкопали. Сапоги-то у Середы такие панские, что куда там! За одни сапоги убьют! Семенов напрягся, прикидывая, чем помочь сможет, когда конец придет. Ждал с натугой, стараясь не выдать свою полную боевую готовность. Но все шло мирно и спокойно и Лёха обратно вернулся и Середа гарцевал, словно гусар какой.
На старавшегося выглядеть ветошью бойца, наконец, обратили внимание и Середа — ну точно это он — строго спросил у пленника — бандит ли он и стрелял ли в немцев. Самым хмурым своим тоном боец подтвердил все, что спрашивали — тем более, что стоящий рядом самооборонщик, тот, что старшина — сверхсрочник, порекомендовал ему согласиться, если прикладом по горбу не желает. Вот вроде и умный селянин — а дурак, да зачем прикладом, Семенову пришлось радость свою давить, чтоб хмуро буркнуть, а не завопить от восторга!
