Лицо альва раскраснелось, глаза лихорадочно блестели.
ГЛАВА 39,
в которой всем нам есть, чему удивляться
Сравнивать Вимсберг с исполинскими городами древности — дело, конечно, дурное. Рядом с ними современная Морская столица покажется разве что скромным селением, едва обосновавшимся на незнакомой опасной земле. Конечно, здесь есть все, что было в них — память зовет одушевленных назад, в тот век, когда мир был цельным и твердым, когда ничто не предвещало беды, — но все это — кукольный домик во дворе богатого особняка. Бесконечные аллеи и бульвары, бурлящие вспененным живым потоком, — здесь они лишь намечены, проведены тонким штрихом. Будто художник, зажженный внезапным порывом, отмахнулся карандашом от музы и оставил в альбоме несколько быстрых линий, скопировал былое великолепие — но только мельком, только в общих чертах.
А у нас, живущих после Раскола, есть немудреная поговорка: "Где те города, а где Вимсберг?" Вспоминаешь ее — и уныние куда-то отступает. Ведь древности на этот короткий вопрос ответить нечего — пыль не разговаривает.
Я усердно вдыхал дырявые от дождя струи влажного ветра, что прибежал с океанских просторов и резвился на причале вместе с веселой толпой. Мерзостный смрад понемногу уходил из груди и вел за собой болезненную легкость, охватившую все тело. Когда в глазах окончательно прояснилось, мы уже смешались с волной ночных гуляк, и она, играя, пронесла нас сквозь порт и выбросила с другой его стороны. Я в который раз возблагодарил Порядок за рыболовный сезон — лодочная пристань, что почти вплотную примыкала к заводскому забору, была почти пуста, если не считать совсем уж непотребного вида бродяг и деловитых попрошаек, самозабвенно считавших выручку.
Было холодно, сыро и неуютно. Даже недавний мой союзник ветер — и тот задул резко и порывисто. Теперь он отдавал отнюдь не дружелюбием ночного бриза, но суровым презрением далеких штормов и едким тленом прибрежного мусора.
С каждым нашим шагом завод становился все выше, и вскоре толстенная труба перечеркнула все обозримое небо. Лишь она, да край покатой крыши виднелись теперь из-за кромки нависшего над нами забора, который мне до макушки был построен из грубо сцементированного красного кирпича, а выше переходил в ржавую железную решетку самого непреклонного вида, которая уходила вверх еще метра на три. С внутренней стороны решетка для верности была проложена не менее ржавой сеткой.
— Что будем делать? — я глядел на нелепую конструкцию, и никак не мог придумать способ преодолеть ее тихо и тайно.
— Не порть штаны, детектив, — пропыхтел Карл, нещадно хлопая себя по карманам, — ща все будет. Или не будет, — поскучнел он, когда в одежных закромах ничего подходящего не нашлось. — Ларра, у тебя кусачек нет?
— Нет, — орчанка даже не съязвила. — Взрывать, думаю, не стоит?
— Не стоит, — поспешно заверили ее цвергольд и альв, а я проводил исчезавший в темноте забор взглядом.
— Ну что ж, давайте тогда просто поищем дверь.
Ворота нашлись довольно быстро — вот только на них висел здоровенный замок.
— Ну вот на кой ляд мы набрали с собой столько всякой дряни, если даже проволоку перекусить нечем? — тихо заныл Карл, но вдруг зашипел Шаас. Ящер вытянулся струной и застыл, глаза его сузились, а перепонки над ушами встали дыбом.
— Что стряслось-то? — надсадно зашептал перепуганный цвергольд, но телохранитель молчал. Мгновение спустя он сбросил плащ, присел и стремительно прыгнул на ограду! Я лишь заметил, как резко разогнулись мощные бедра, напряглись мышцы под чешуйчатой шкурой, и словно молния ударила в решетку — рептилия проворно проползла по забору и исчезла в темноте!
Но стоило прозвучать первому изумленному, хотя и нечленораздельному возгласу — кажется, он вырвался из моего горла, — телохранитель вернулся. С непостижимой быстротой он переполз ограду, и мне внезапно представилась шустрая садовая ящерка на стволе дерева. Но стоило Шаасу мягко спрыгнуть и распрямиться во весь немалый рост, сходство исчезло.
— Нельзя, — тихо засвистел ящер, — охрана.
— Много охраны? — уточнил Хидейк.
— Один.
— Один?! — захохотал было карлик, но веселье вдребезги разбилось о холодные желтые глаза.
— Один, — повторил Шаас и пугающе простым движением постучал себя в грудь. Стало как-то неуютно.
— Охранник — ящер, правильно? — осторожно спросил я.
Ответный кивок испортил мне настроение окончательно.
— Значит, ломать нельзя. Взрывать тоже, — неторопливо пробормотала Ларра. — Что же тогда можно? У кого есть идеи?
— У меня, — раздался тихий девичий голос. Голос Леморы опередил ее саму — настолько хорошо скрыло воровку черное трико. Стараясь держать между собой и Хидейком Карла и орчанку, застенчивая девица продолжила. — Там, дальше, откуда вы пришли, склад стоит у самого забора. Если пережечь решетку, проберемся по-тихому, никто не услышит.
— Хорошая идея, — кивнула Ларра, — но не пойдет. Эта штука, — она кивнула на ранец, — громы и молнии, конечно, не метает, но ревет — будь здоров. Следующая идея...
— Да нет, — щеки девчонки слегка побурели, — я прожгу.
Я вздрогнул. У Карла округлились глаза. Но остановить Тронутую, не выдав ее тайну, было невозможно.
— Что значит — ты прожжешь? — В голосе Ларры и взгляде Хидейка любопытства было поровну.
— Ну... Прожгу и все, — совсем засмущалась Лемора, — как все прожигают.
— Постой, — неуверенно бормотнул альв, — так ты — маг?
— А то, — нехотя бросила воровка, — ну, пойдем, что ли?
Впервые после встречи в подвале "Выеденного яйца" в глазах Хидейка зажегся некоторый интерес к Леморе. Не говоря ни слова, он тихо зацокал посохом по камням. Я помог Ларре нацепить рюкзак и заторопился следом. Секрет девчонки был мне ведом, а вот слова орчанки о ревущем рюкзаке никак не шли из головы. Впрочем, спрашивать я не рискнул.
— Ну вот, пришли, — Лемора смерила глазами расстояние от земли до края кирпичной кладки и обернулась, — дядька Карл, подсадишь?
— О чем разговор, — сложил руки лодочкой тот, — запрыгивай.
Покатые, но массивные плечи цвергольда резко затвердели и дернулись, гибкая фигурка толкнулась, словно освобожденная пружина, и мгновение спустя девчонка сидела наверху, вцепившись обеими руками в прутья решетки.
— Вы только отойдите, — донесся до нас громкий шепот, — она ж сейчас грохнется.
В темноте не было видно, что происходило наверху, лишь набухло четырежды легкое огненное марево, и кусок решетки примерно в мой рост густо лязгнул о камень.
— Готово, — прошипела воровка, — залазьте.
Мы с Карлом дружно выдохнули.
— Позвольте мне, — уставился в землю Хидейк. — Попробую избавить нас от некоторых хлопот... — он сжал кулаки и напрягся, но миг спустя страшно побледнел и схватился за голову. — Прошу простить, — сокрушенно выдохнул альв, — в этом я все еще бесполезен.
К счастью, в ларрином рюкзаке нашлась веревка, и пару сегментов спустя, несколько раз помянув Хаос и Проклятых, мы оказались по ту сторону ограды.
— А теперь за мной, — шепнула едва заметная в темноте Лемора и бесшумно засеменила по узкому промежутку между забором и стеной высокого здания без окон. Неведомо как, но ящер добрался первым — как только мы подобрались к углу, его напряженный силуэт выдавился из кирпичной кладки. Плащ остался по ту сторону забора, и обнаженное тело рептилии при всем ее гигантском росте казалось ужасающе худым.
— С-стоп, — прошипел Шаас.
Я заглянул ему через плечо. Мы подобрались к воротам с другой стороны. Фонари на заводе не горели, и широкая дорога, уводившая вглубь территории, едва виднелась во мраке. За ней клубилась и меняла формы густая ночная тьма, в которой мне виделся далекий лабиринт из труб и домов, но какая его часть была реальной, а какую дорисовали утомленные глаза — сказать было трудно.
Лемора крадучись шагнула вперед и принялась куда-то вглядываться. За ней направился Хидейк, но он успел лишь качнуться, а путь уже преграждал неумолимый телохранитель.
— Шаас. — Альв все понял.
— Нет. Кх-онтракт.
— Да. Контракт. Я помню, что не должен ходить туда, где ты не гарантируешь мою безопасность. Но...
— С-стоп. Нет "но".
— Шаас. Я понимаю, что не имею права на подобную просьбу. Да что там, я прекрасно помню, что не могу давать тебе указания и поручения, не связанные с моей охраной. Но...
Ящер не сводил с него глаз. Его зрачки застыли, подобно двум упавшим в янтарную каплю стрелам. Шаас молчал, и молчали мы, боясь помешать в высшей степени необычному диалогу, от исхода которого, без преувеличения, зависел исход всей нашей затеи.
— ...Но сейчас я вынужден просить, — продолжал Хидейк, — просить, и ничего более, помочь нам. Справиться с ящером без твоей помощи мы не сможем. А даже если каким-то чудом преуспеем, то потеряем много времени, и как знать, не принесет ли на шум кого похуже? Победа слишком важна, чтобы ее потерять, Шаас.
Ящер не двигался с места.
— Прошу тебя, Шаас, — в голос альва вплелась едва заметная нить отчаяния, — помоги нам в этот единственный раз. Не стану говорить, будто от нас зависит судьба Вимсберга, но даже это может быть правдой! Так это или не так — покажет время, но я знаю наверняка, что если мы не спасем принца сейчас, пока можем, начнется полнейшее безумие. А что сделает Гвардия, если с Троддом что-то случится, я и думать не хочу. Боюсь, твоим сородичам будет затруднительно найти здесь работу. В городе попросту не останется ни денег, ни богачей.
Янтарные глаза внезапно ожили.
— Ты, — когтистый палец проткнул воздух и уставился на Лемору, — считай до десяти.
— Что? — опешила Тронутая.
— Считай. До десяти, — в шипении и посвистывании слова угадывались с трудом. — Потом с-сделай вспышку над той крышей. Ярх-кую, — последнее слово далось ему особенно трудно, — И чтобы шипело.
— К-ка... — начала было девчонка, но все схвативший Карл яростно зашептал ей на ухо перевод:
— Досчитай до десяти и устрой взрыв на той крыше!
— Поняла! — задушено пискнула Лемора и испуганно покосилась в мою сторону. Я сделал вид, что тщательно пересчитываю зыбкие контуры домов по ту сторону дороги.
— Раз, — зашептала Лемора, — два...
Шаас неторопливо пошел — нет, поплыл сквозь пронизанную дождем темноту, грациозно изгибая утяжеленный сталью хвост. К клинку он не притрагивался.
— Четыре, — сипела Лемора, а в глазах ее уже плясали огненные всполохи. Воздух потрескивал и быстро холодел, тихо шуршали камни под ногами, отдавая накопленные за день скудные крохи тепла. За границами разума рождались ручейки тягучего пламени и текли из небытия прямо в руки юной альвини.
— Семь, восемь... — уже в ладонях ее искрился, сверкал шар ослепительно яркого огня.
Шаас совсем пропал из виду. Я распластался по стене и выглянул за угол — там, вдалеке, фонари щедро расплескивали перед цехом яркий свет, и в этом кругу уродливой статуей застыл земляк нашего ящера. Тонкий и хрупкий силуэт отсюда казался каким-то нескладным. Я вспомнил слова Шааса о Тронутых-ящерах, и невольно исполнился жалости к бедному изгою.
— Девять, — Лемора замахнулась, и по краю моего взора мазнуло огнем, — десять!
Чистое, истинное, едва явившееся в этот мир маленькое воплощение первородного огня взлетело над крышами, и с воплем бешеной радости освободилось от оков чужой реальности, слепящей вспышкой вернулось за грань миров.
Взрыв оказался так силен, что окна в ближайших зданиях испуганно задребезжали. Сиах моментально повернулся на звук, но в этот миг из-за угла бесшумно возник его худший кошмар. С тех пор, как он потерял право вернуться в племя, ящер боялся, что однажды придется встретиться в бою с соплеменником, и тогда холодную кровь заново вскипятят унижение, растерянность и боль — все, что он пережил в день изгнания. На краткий миг бесстрастные глаза другого — настоящего — ящера оказались прямо перед ним. В отчаянном порыве Сиах разинул пасть, вложив в хрипящий вопль всю ненависть к соотечественнику, но прозвучать ему было не суждено — голову пронзила страшная боль, и от удара вражьего хвоста ящер рухнул, как подкошенный.
Едва хрупкая рептилия упала, я поманил остальных и быстро пошел на свет. Мы едва услышали тихое шипение телохранителя Хидейка, когда тот наклонился к поверженному и произнес несколько коротких, очень шипящих слов. То, что случилось затем, повергло нас в ужас. Ящер достал меч и быстро отрубил сопернику правую руку чуть выше локтя. Тот даже не пошевелился.
— Однажды, — пробормотал ошеломленный Хидейк, — мне сказали, что поединок ящеров — зрелище неинтересное. Он или заканчивается задолго до того, как ты войдешь во вкус, или тянется так долго, что ты засыпаешь, не дождавшись исхода. Но никто не говорил, что они делают с проигравшими.
А Шаас уже был рядом с нами. Слова Хидейка его не трогали.
— Позволь, — продолжил его наниматель, на сей раз обращаясь непосредственно к ящеру, — но не... честнее было бы добить несчастного, чем обрекать его на жизнь калеки?
— Отрас-стит новую. Может, прирас-стит эту. Будет жить. Убивать нельзя. Закон. Дехс-са, — он указал на недвижно лежавшего ящера, изломанное тело которого выглядело еще более жалким, чем прежде.
— Это, в смысле, Тронутый? — вспомнил я.
— Да. Как он, — коготь указал на Карла.
— Так это он! — изумился Хидейк и мгновенно переключился на новую мысль. — Но ведь это значит, что мы совсем близко!
Альв опустился на колени у изуродованного бесчувственного тела.
— Так вам нельзя убивать друг друга вообще, или только... дехса? — спросил он, смакуя новое слово.
— Дехс-са, — то ли поправил, то ли подтвердил ящер. — Они слабы, но не виноваты. Они с-страдают.
И, окончательно достигнув предела разговорчивости, телохранитель умолк, уставясь на дверь необъятного сталеплавильного цеха. Дверь была массивной, железной и грузно висела на толстых петлях. Вопреки обыкновению, замка на ней не было.
ГЛАВА 40,
в которой я не верю своим глазам,
а огонь решает все проблемы
Первым вошел, конечно же, Шаас. Ящер, прошу простить мне невольный каламбур, ужом скользнул в дверь, стремительно и уверенно обогнав не только наши слова, но и сами мысли. Тяжелая створка лениво потянулась на петлях, двинулась в сторону, и изнутри немедленно раздалось пронзительное шипение. Я дернулся от неожиданности, и лишь два долгих мгновения спустя стало ясно, что мы слышали вовсе не агонию телохранителя Хидейка, но нечто иное, что живым, пожалуй, не было изначально — какой-то механический визг пополам с тихим щелканьем, слишком ритмичным для любого порождения природы.
— Пар свистит, — буркнул Карл и, не теряя более ни вдоха, последовал за Шаасом. Тут опомнился и я.
...Шаг в жаркую мокрую тьму. От неожиданного удушья рот сам собой, словно рыбья пасть на берегу, захватал раскаленный пар. Обжег горло, набрал полную грудь, закашлялся — и тут же тяжелая ладонь ударила в грудь, да так, что я одним долгим полувздохом-полувсхлипом растерял все накопления, получив взамен нехитрое откровение: короткие и частые вдохи работали куда лучше. Голова немедленно закружилась, но паника стремительно уходила. Я благодарно кивнул цвергольду и задвигался, пытаясь восстановить дыхание и оглядеться одновременно.
