— Хиля, расскажи мне свой сон, — попросил я.
Она досадливо поморщилась:
— Вставать пора, светло уже. Мне надо еще куртку зашить, порвала вчера об гвоздь в подъезде. А потом, помнишь, мы в кино собирались. В клубе новая комедия идет, опять про Хенкеля.
— Ничего, успеем, — ощущение тревоги во мне все разрасталось. — Почему ты не хочешь рассказать? Это тайна?
Хиля села на кровати, протерла глаза:
— Да нет. Это так... несуществующий человек. Просто кто-то. Добрый и ласковый...
— Тебе не хватает в жизни доброты и ласки?
— Не знаю.
Я попытался ее обнять, но она отпрянула, предостерегающе вытянув руку:
— Эрик, я сейчас этого не хочу.
— Давно ведь не было... А почему? Ты больше не любишь меня?
— Любишь, не любишь... Зыбко все это. Раньше было просто. Мы жили, друг о друге заботились, гуляли, на электричке катались. Было хорошо. Мне нравилась такая жизнь. Но ты теперь мужчина, и куда делось все это?
— Как — куда? — ее вопрос поставил меня в тупик. — Разве мы не гуляем, не заботимся? А на электричке зимой неинтересно. Но, если хочешь...
— Я не об этом! — сердито сказала Хиля. — Я — об отношениях. Совершенно необходимо было их менять? Зачем? Ты был особенным, Эрик, а теперь — такой, как все. Мужчина. Просто — такой же самец, как все!.. — глаза ее опять вспыхнули.
— Да разве это плохо?
— Я вышла за тебя замуж, я любила тебя именно потому, что ты отличался от н и х!..
Я обдумал ее слова и вдруг, сам того не ожидая, спросил:
— А Зиманский был не самец?
Хиля вздрогнула, втянула голову в плечи и беззащитно глянула на меня:
— Не знаю. Он был моим другом.
— И он ни разу не делал с тобой... проверку матраса?
— Дурак! — она рывком встала и начала сердито одеваться. — Ты действительно стал, как все. Таблетки эти тебе не что-нибудь, а мозги поменяли, Эрик. Зря ты их пьешь — смысла никакого.
— Может быть, ты переживаешь из-за ребенка? — я еще пытался как-то спасти ситуацию. — Но мы ведь только начали, потом получится...
— Я бы на том и закончила. Да ведь тебе это нужно, куда я теперь денусь...
Я тоже встал:
— Я могу обойтись, если тебе неприятно. Извини, что я задал такой вопрос, насчет... ну, "проверки". Мне просто показалось, что ты Зиманского немного любишь.
— И не немного. Но — только как человека, — Хиля натянула через голову платье и двинулась к кухне. — Только как человека...
— Но почему, Хиля?
— Откуда я знаю? Его нет — и сказка кончилась.
Подошел кот, провел твердой лобастой головой по моей голой ноге, хрипло мяукнул. Я достал из-за окна немного рыбы, положил в миску размораживать. Хиля возилась у плиты.
— Терять друзей всегда больно, — я решил больше не ссориться.
— Я его не потеряла! — она сверкнула на меня глазами. — Не говори так! Он приедет, мы еще увидимся...
Выходные прошли в тягостном молчании. В кино мы так и не выбрались, каждый сидел в своем углу, а время тянулось так медленно, что от этого сводило зубы.
И все-таки — мы были вместе. Я еще не знал, что произойдет в понедельник, и изо всех сил старался не злить Хилю, потому что — надеялся на что-то. Интуиция мне подсказывала: все кончено, ничего по-прежнему уже не будет. Но я надеялся.
Наверное, я все-таки очень консервативный человек, раз думаю, что Семья — понятие неприкосновенное. Может быть, нам стоило с Хилей разъехаться, чтобы не портить отношений, но тогда такая мысль даже не приходила мне в голову. Решение на тот момент было одно: ни к чему ее не принуждать, она самая скажет, что ей нужно.
... — О чем задумался? — в понедельник утром машинистка склонилась надо мной, чуть улыбаясь. — А я в декрет ухожу сегодня — долго теперь не поболтаем, — она слегка похлопала себя по животу.
— Что? — я поднял голову, силясь понять, о чем она говорит.
— Ну, не век же мне беременной ходить! — женщина рассмеялась. — Рожать скоро, муж коляску уже купил. Вы-то когда?
— Не знаю... Потом, возможно. Слушай, мне будет без тебя как-то...
— Одиноко? — она хмыкнула. — Ничего, вместо меня новенькую поставили. Глядишь, и сработаетесь. Не грусти, Эрик. Дома не ладится — это бывает. Поверь человеку, у которого четыре брака за спиной.
Провожали ее всей конторой, и я сперва даже не обратил внимания на маленькую, похожую на воробья девушку, жмущуюся в угол. Она была совсем незаметной, несмотря на достаточно яркую внешность, и рассмотрел я ее лишь перед концом рабочего дня, когда она вдруг сказала:
— А меня зовут Яна, меня назначили новой машинисткой.
Ей закивали:
— Очень приятно.
Я тоже машинально кивнул. Она улыбнулась и сняла чехол с "Континенталя", застенчиво поглядывая на сотрудников:
— Вы не думайте, я хорошо печатаю. С отличием закончила курсы. Мне восемнадцать лет.
Закивали опять, уже думая о доме и семьях. Кто-то сказал:
— Да завтра уж поработаешь. Полчаса осталось.
— Нет, — Яна заправила в машинку чистый лист. — Начальница велела новый список улиц сделать, я задержусь, — взгляд ее упал на меня. — Извините, а старый список где взять?
Я протянул ей сшитые скоросшивателем бумаги и с минуту наблюдал, как она строчит с пулеметной быстротой, ни на что не отвлекаясь. Действительно, печатает хорошо. Эта моя мысль была пока единственной в ее адрес.
Вторая мысль пришла сразу вслед за первой: красивая. Такой тип внешности мне всегда нравился: черные коротко подстриженные волосы, черные брови, карие глаза, четко очерченное скуластое лицо, тонкие кости. Темно-красный свитер делал девушку еще ярче, и она, кажется, это понимала. В отличие от нашей машинистки, она печатала десятью пальцами, не глядя на клавиши — высший пилотаж, наша так не могла.
— Я быстро, — заметив, что я смотрю, Яна слегка улыбнулась. — А кто контору закрывает? Начальница, наверное?
— Как это ты умудряешься печатать и разговаривать одновременно? — я почувствовал невольное восхищение.
— Я цифры печатаю, — она передвинула каретку.
— Контору закрывает тот, кто последним уходит. Ключи сдаются сторожу на вахте, под роспись. То есть, сегодня закрываешь ты.
— Я? А вдруг что-то не так будет? Я же новенькая.
— Не бойся, — я засмеялся. — Все так. Если свет забудешь погасить, сторож зайдет и погасит. У тебя всего имущества — пишущая машинка, а документы в сейфах, не пропадут.
— А вас как зовут?
— Эрик. Только не обращайся ко мне на "вы", тоже мне, нашла взрослого.
Пронзительный звонок оповестил всех об окончании рабочего дня, и контора в три минуты опустела. Я остался, делая вид, что роюсь в бумагах.
— Тебе тоже надо задержаться? — посочувствовала Яна, заправляя очередной лист.
— Ну да. Я таблицы не закончил... — кажется, ложь вышла неубедительной, и я покраснел.
Девушка скосила на меня глаза и улыбнулась:
— Таблицы, да? Может, поможешь и дверь запереть? Это последний лист, на сегодня все.
И я согласился, оставив на потом все размышления о мотивах собственных поступков. Себя понять, наверное, сложнее, чем другого.
Были уже две вещи, за которые меня следовало выпороть, как в детстве: я украл у моей покойной матери письмо — это раз, и ничего не сделал для Глеба — это два. Что касается письма (которое так и не отыскалось), то тут все было более или менее понятно: я боялся, что мама влипнет из-за него в какую-нибудь некрасивую историю и — вполне вероятно — серьезно поссорится с "отцом". Но вот Глеб... Я обещал себе, что сделаю для него все возможное, но день за днем откладывал это до тех пор, пока не понял, что просто н е х о ч у участвовать в его судьбе. Не хочу, и все.
И вот, пожалуйста — третья вещь. Девушка, на которую я смотрел, пока она упаковывала машинку и аккуратно складывала листки, меня чем-то привлекала — меня, женатого человека!..
На улице уже стемнело, когда мы вышли из конторы, сдали ключ и двинулись по заснеженному тротуару к автобусной остановке.
— Где живешь? — поинтересовался я, стараясь, чтобы мой голос звучал беспечно.
— В "девятке", на Тепличной улице, — Яна шла, помахивая маленьким портфельчиком. — А ты?
— На Набережной.
"Девятку" — то есть девятый городской район — я неплохо знал, в свое время мы с Хилей облазили его почти весь, и он сохранился в моей памяти в виде какого-то сгустка стройплощадок и огромных куч песка и щебенки.
— Как, Ян, достроили у вас?
— Почти все, — она гордо улыбнулась. — Четыре больших новых дома. Но я живу в старом. "Пирамиду" знаешь?
"Пирамидой" местные жители называли огромное разноэтажное здание, слепленное будто бы из нескольких домов, друг с другом никак не связанных и даже выкрашенных в разный цвет, от рыжего до светло-серого.
— Это дом с привидениями, — объяснила Яна, — у нас по ночам кто-то воет в дымоходах. Мы думали, кошки. А оказалось — призраки бывших жильцов.
Мне стало смешно, настолько у девушки был серьезный вид при этих словах.
— Да-да! — заспешила она. — Специально человек приходил, слушал.
— Да это же просто инженер был, специалист по отопительным системам. Проверял, нет ли повреждений.
Яна, кажется, обиделась:
— Да я тебе говорю — он слушал призраков! Не веришь?
— Верю, верю. С родителями живешь?
— С мамой, отец у меня погиб на производстве.
— У меня тоже погибли родители.
Она сочувственно покивала:
— Это ужас. А у тебя, Эрик, дети есть?
— Пока нет. Девочку хочу. Назвал бы Леной, игрушек бы накупил... — я не знал, зачем все это рассказываю. Вряд ли девчонке было интересно имя моего будущего ребенка.
— Почему — Леной? — удивилась она. — Лучше Яной назови в честь меня!
— А ты себя любишь! — я развеселился.
С ней было очень легко, она казалась мне маленькой, глупой и слабой, нуждающейся в защите и опеке. На самом деле, конечно, все это было не так.
— Хочешь, провожу? — я вспомнил, что Хиля снова придет поздно, и почувствовал тоску при мысли о пустой квартире.
— А жена?
— Она на курсах.
— Смотри! — Яна погрозила мне пальцем. — Только проводишь, и все.
— Просто как коллегу по работе, — неизвестно зачем объяснил я.
— Ну, естественно, просто как коллегу, — смешливо согласилась она.
Автобусов неожиданно подошло сразу два, и мы влезли во второй, почти пустой — все уехали на первом. Нашлось даже место у окна, позади водителя — ощущение там такое, будто едешь прямо в кабине.
Улица не была темной, несмотря на вечер, всюду горели яркие желтые фонари, светились витрины магазинов и окна домов. Яна показала куда-то рукой:
— Вон там были мои курсы. А вон там, в "профильной" лавке, я купила эту сумку, — она тряхнула своим новеньким портфелем. — Представляешь, десять штук всего оставалось, я случайно зашла и купила! Теперь очень солидно — настоящая конторская служащая. Это мое первое рабочее место, раньше я только училась. Люблю печатать, очень хорошее занятие. И еще люблю кататься на автобусе по городу, сажусь рано утром и еду, куда глаза глядят! Поэтому город хорошо знаю, хотела даже курьером устроиться...
Меня зацепило вот это — "люблю кататься". Оказывается, я такой не один, есть еще люди, неравнодушные к путешествиям.
Яна болтала без умолку, но мне это совсем не мешало. Я глядел то на ее ухоженное личико, то на светлую кроличью шубку, то в морозное окно, и мне было хорошо. Впервые, может быть, за последние несколько месяцев — просто хорошо.
— А у нас в доме печное отопление, — девушка хвастливо выпрямилась. — Дворник заказывает торфяные брикеты и топит целый подъезд! Так тепло! А дом стоит и дымит, как фабрика, издали его видно. У тебя в доме какое отопление? А ты на каком этаже живешь? Кстати, а я — на самом верхнем, в нашей секции аж семь этажей, представляешь?.. У меня своя комната. Моя мама — директор швейной фабрики "Алая гвоздика". Здорово, да? Мы очень хорошо живем, все у нас есть. А еще у меня пес, северная лайка, с ним домработница гуляет, но любит он только меня. У тебя есть животные?..
Вклиниться в поток ее слов было почти невозможно, и я ответил лишь на последний вопрос, пользуясь тем, что девушка остановилась набрать воздуха:
— Кот Ласка. Мы думали сначала, что это девочка, даже ветеринар ошибся. А оказалось — котяра, да еще какой: морда поперек себя шире.
— Даже ветеринар?.. Вот интересно, — Яна вдруг с любопытством на меня уставилась. — А ты какой-то своеобразный, Эрик. Не знаю, в чем дело.
Я вздрогнул:
— В каком смысле?
— Ну-у... — Яна повела рукой в воздухе. — Как тебе сказать... Ну, ты на других не похож, у тебя манера говорить какая-то... мягкая. Как будто шепчешь. Мне так нравится! Расскажи что-нибудь!
— Хочешь загадку? Маленький, серенький, на слона похож, кто это?
— Маленький? Серенький?.. Мышка, что ли?
Мы одновременно рассмеялись.
— Слоненок, — объяснил я.
Да, мне было с ней хорошо. Она была очень забавна со своим детским эгоизмом и привычкой безудержно хвастаться. От нее словно исходило слабое сияние женственности и покоя. Она была не только внешне, но и внутренне молодая, совсем юная, притом очень уверенная в себе, и эта уверенность мне передалась — я даже голову повыше поднял. А еще — мне хотелось обнять ее, потрогать, прижать к себе, даже просто посидеть рядом. Совершенно неожиданная буря эмоций, которую эта девочка во мне вызвала, была пугающей, но в тот момент я совершенно ничего не боялся.
Автобус тормозил у каждой остановки и менялся с этой остановкой пассажирами, словно играл в какую-то игру, а мы все трепались, глядя, как расползаются тучи и включаются пронзительные лампочки звезд. На какое-то мгновение Яна привалилась ко мне, смеясь над шуткой, и я "поплыл". Это было странное ощущение отрыва души от тела, когда все вокруг неожиданно вспыхивает золотыми нитями и начинает вертеться, разбрызгивая свет.
— Ты что? — девушка весело отстранилась и приподняла мое лицо за подбородок. — Какие трудности?
— Никаких, — я улыбался и понимал, что улыбаюсь, но не мог перестать.
— О-о! — она покивала, смеясь, и убрала руку. — А еще семейный человек! Я думала, только старшеклассники могут так реагировать!..
Я понял: никакой это не отрыв, просто я ее хочу, безумно, так, что плавятся мозги. К этому примешивалось что-то еще, душевное, глубоко спрятанное, странное, не испытанное раньше. Я будто проснулся.
— Вот и приехали, — Яна высмотрела свою остановку. — Спасибо, что довез.
— Мы еще не дошли, — я встал вслед за ней и двинулся к выходу. — До подъезда тебя доведу, тогда буду спокоен.
— Отлично, — у самых ступеней крыльца Яна задрала голову и сощурилась на далекое окно, — мама дома. Я бы тебя пригласила, но ты сам понимаешь. Спасибо еще раз, коллега! — и, засмеявшись, она встала на цыпочки и тепло поцеловала меня в губы.
И сразу — пустота. Стоило хлопнуть тяжелой подъездной двери, как я уже ощутил эту пустоту, словно недостаток воздуха, она мгновенно вытянула из меня все силы и оставила лишь безжизненную оболочку.
Обратный автобус подошел не сразу, и я долго стоял, глядя на ее окна. Девушка все еще была со мной, теплом, слабым запахом духов, отзвуками голоса. И в то же время ее не было, и ветер свистел у меня внутри, заставляя душу буквально плакать от почти непереносимых страданий.
