— Ты это спрашиваешь каждый день! — Аля начала дрожать. — Каждый день, и не по одному разу! Если тебе так легче, считай, что было! Хотя на самом деле не было. И я больше не буду перед тобой оправдываться, никогда, понял?!.. Я его люблю... как человека, как отца, как кого угодно. Я — просто — его люблю! Можешь ты это понять своими детскими мозгами?..

— Саша... — он испуганно протянул к ней руки.

— Называй меня — Аля! Сколько раз тебя надо попросить, чтобы ты это сделал? Меня бабушка так назвала — все. Аля значит Аля. И отвяжись ты от меня со своей ревностью, что ты лезешь, и без тебя тошно...

"Скорее бы на службу, — думала она, помогая мужу подметать засыпанный битым стеклом пол. — Понедельник, вторник, среда — отпуск. В четверг я его увижу. У нас будет два дня — четверг и пятница. Потом выходные... ну, их я как-нибудь переживу... надо окна помыть, книжку дочитать... чем бы еще заняться? Хоть бы Старосте что-нибудь приспичило, и он меня вызвал! Господи, если ты слышишь: подскажи Старосте, что меня надо вызвать на службу! Пусть Крюгер опять оживет, только Юру не трогает, а просто так... Юра, ты уже спишь?.. Даже не поговорили. Как там вчера у тебя все прошло?.. Спокойной тебе ночи, спи хорошо, пусть тебе солнце приснится...".

На улице лил дождь. Пять минут назад наступило двадцатое июня. Молодые супруги молча уселись за стол на кухне, и Женя разлил по бокалам шампанское:

— Ну, давай, хоть отметим по-человечески.... Не люблю я всей этой суеты, чисто для родителей и кафе затеял, и вообще.... Одна машина чего стоила! На фиг им "мерседес"-то сдался, вот чего я не пойму. Можно было и "Волгой" обойтись. Перед кем выпендриваться?.. Как считаешь... Аля?

— Никак не считаю, — Аля взяла бокал и стала вертеть его в руках. Она уже переоделась в футболку и широкие домашние джинсы и напоминала невесту лишь забытым белым цветком в чистых русых волосах. — Твои родители люди небедные, вот им и хочется, чтобы все было на уровне...

— Ну что, — Женя вздохнул и коснулся ее бокала своим, — за свадьбу? Чтобы жилось без печали?

"Юра, за тебя!" — подумала она, залпом выпила сладкий шипучий напиток и сказала:

— Ну, поздравляю... муж.

— Поздравляю, жена. Только шампанское так не пьют, это тебе не водка. Еще налить?

— Конечно.

— Смотри, опьянеешь, — Женя вновь наполнил ее бокал, подождал, пока осядет пена, долил до верха. — Хотя — почему бы и нет...

"А я и хочу напиться, Женечка, — Аля поежилась от своих мыслей. — Мне сейчас пытка предстоит — в постель с тобой ложиться. Наркоз нужен. И чем сильнее, тем лучше. Без наркоза я от боли умру, как во время операции. Ты сегодня разрешаешь мне пить — спасибо. Разрешишь завтра — еще раз спасибо. Но потом ты скажешь: хватит. И все это будет по живому. Вот чего я боюсь... Бедный Юрка, а ведь он, наверно, о том же самом думает. Может быть, для него это теперь — тоже пытка. Только ему в сто раз тяжелее, он же мужчина, он не может просто потерпеть, от него действия требуются.... А я, дура, расклеилась! Держи себя в руках, Алька. Тебе еще повезло, и радуйся этому. Все. Вперед, под танки!".

Собрав все силы, она улыбнулась мужу:

— Ну, что, Евгений Федорович? Родить вам сына, как обещано?

...Странно — но у нее все получилось. Это оказалось не страшнее, чем в госпитале, когда ее, плачущую от боли, уложили на операционный стол и нарисовали на животе йодом тонкую линию на месте будущего разреза. В самый последний момент передумали и отправили в палату. Тогда было страшно, но не смертельно. И сейчас — то же самое. Страшно, неприятно, тоскливо, но не смертельно.

Закрыв глаза, она представляла себе старый дом на Малой Бронной, где жила в детстве с бабушкой: теплые стены, мягкий дневной свет, растекающийся по просторной комнате, белую стеклянную лампу на потолке, смешные безделушки в буфете, металлическую кровать с шарами на спинке, застеленную клетчатым покрывалом, скрипучий дощатый пол.... В подъезде всегда темновато, но тоже уютно, там широкая деревянная лестница сбегает вниз, к двери в пестрый внешний мир, там кошки сидят, подобрав хвосты, и смотрят из полумрака желтыми глазами.... А двор — маленький, квадратный, с высоченными ясенями, зелеными скамейками и древним неработающим фонтаном... Красивое, милое, замечательное место, и бабушка тогда была моложе и здоровее, чем сейчас, и Жени никакого не было...

— Больно! — вскрикнула Аля, дернувшись в руках мужа. — Поосторожнее не можешь, слоняра?..

— Извини, — пробормотал он.

...А можно представить себе и другое место (спасибо тебе, Господи, что наделил меня воображением!). Там трава колышется под ветром, как живая, и весь воздух насквозь пропитан запахом свежего сена. Птицы кричат, словно от страха, но на самом деле, конечно, ничего не боятся, просто они свободны, и им хорошо... Самолеты режут небо, как пирог, а старая водонапорная башня шепчет что-то, шевеля на ветру оторванным куском жести. На крыше деревце, тоненькое, юное, зеленое... цветы везде... Господи, когда это кончится, когда можно будет просто помечтать о счастье?.. там хорошо... там удивительное место... Поляна его души...

Ага, ну, вот и все. Вот мы на сегодня и отмучились. Теперь в душ — и спать. Не так уж и страшно...

Включив воду, Аля застыла, глядя на себя в зеркало. Какое странное лицо, даже и не поймешь, что не так. Вроде все на месте — глаза, нос.... Исчезло сходство с другим лицом, до потери сознания любимым? Нет. Наоборот, кажется, оно усилилось, проступило резче, как фотоснимок в проявителе. А что тогда не в порядке? Может, просто музыка внутри больше не играет, и это стало заметно внешне? Или слишком уж несчастные у новобрачной глаза?

Вернувшись в комнату, она увидела, что Женя спит, обняв подушку. Что ж, пусть себе спит. Хоть без разговоров обойдемся.

* * *

Совещание офицерского состава (с участием начальников аппаратных) шло своим чередом. Проводил его подполковник Старостенко, потому что Синяя Борода (новая и очень популярная кличка командира) еще в обед умелся куда-то на персональном "уазике" и еще не вернулся. Под потолком актового зала кружились мухи, окна были открыты, и снаружи доносились мирные летние звуки: шум ветра, птичье чириканье, далекие гудки транспорта, бормотание приемника в чьей-то машине, голоса.

На сцене, развалившись на стульях, словно в шезлонгах, тихо подремывало командование: сытый и довольный зампотех Панченко, зам по тылу Хомяков, действительно похожий сейчас на хомяка, и грустный нестрашный Крюгер с глазами побитой собаки. Никто никого не боялся, народ зевал, почесывался и разговаривал. Крюгера это угнетало.

Староста перевернул страницу своего доклада и забубнил дальше.

— ... а я ему отвечаю: ты сам пойди и доложи, а я посмотрю, как Борода будет по территории за тобой с лопатой бегать, — шепотом рассказывал майор Голубкин младшему сержанту Устинову. — Думаешь, его мое предупреждение остановило? Нет. Пошел и доложил.

— А что Борода? — обрадованный тем, что начальник вернулся к жизни, Леша сиял, словно начищенная бляха на солдатском ремне.

— Ну, что Борода... Лопаты у него не было, и он воспользовался графином. Говорят, грохот был страшный, но графин, что самое интересное, остался цел. Башка, в которую им запустили, тоже. В общем, всем повезло.

— А ты? — Леша хихикнул.

— А я бурно аплодировал, свистел и орал: "Бис!". У меня было очень хорошее настроение, я даже немного отметил это событие — пошел в чайную и купил себе булочку.

Они сидели на самой галерке и зама по работе с личным составом совершенно не слушали. На дворе был вторник — обычный день. Потеплело, небо светилось свежей синевой, лето, кажется, вступило в свои права.

— Купаться-то поедем? — осторожно спросил Алексей. — Миновала опасность?

Голубкин покосился на него, словно боясь, что этот славный парень — тоже из числа "контролеров", и пожал плечами:

— Не знаю, Леш. Видишь, как все вышло. Да и Сашку теперь муж не отпустит, а я без нее не поеду. Звонил вчера и сегодня, поболтать хотел, а там — мужской голос или автоответчик...

— Хочешь, я ее к телефону позову? — предложил Леша.

— А какой смысл? — майор отмахнулся. — Надо от всего этого отходить. У человека теперь семья. Дети пойдут, заботы всякие... Мне сейчас больше о своей семье думать надо, совсем их забросил. Дочка обижается. Год на пятерки закончила, а я даже не поздравил.... Сто лет нигде не были, кроме дачи, одичали уже... Я даже телевизор не смотрю, представляешь? Включаю, пультом щелкаю, а взгляд ни за что не цепляется. Так, пятна цветные. Читать тоже не могу, хожу вдоль полок, пытаюсь что-то выбрать, а желания-то нет...

— У тебя депрессия, — неожиданно сказал Алексей.

— Чего-чего?.. — Голубкин так удивился, что чуть не заговорил в полный голос.

— Депрессия, — повторил младший сержант. — Понимаешь, когда Танька моя дурковать начала, я сразу подумал: что-то здесь не то. Вспомни, какая она была странная. Ничего ей не хотелось, все раздражало... Я к начмеду подошел и спрашиваю: мол, товарищ подполковник, что с ней? А он мне: это называется депрессия. Болезнь настроения. У тебя сейчас то же самое. Чувство вины, тоска, безразличие к жизни...

— И как ее лечить, твою депрессию? — усмехнулся майор.

— Только не водкой, — Леша внимательно посмотрел начальнику в глаза. — Ты пьешь много, тебя уже алкоголиком называют. Даже бойцы, и те — смеются. Неужели сдерживаться не можешь? Или так плохо?..

— Да не плохо мне, — Голубкин вяло поморщился. — Мне — никак. Осточертело все. Увольняться надо, пока здоровье еще осталось. Не могу больше. Задолбала эта армия.

— Серьезно?..

— А ты что, расстроился? На мое место Бондарь придет, он мужик неплохой, уживчивый, вы с ним поладите. А я — все, буду грядки копать, на солнышке валяться и в небо плевать. Выслуга у меня есть, я же в Афганистане служил... в штабе, в штабе, не надо на меня так смотреть! — майор засмеялся. — Перекладывал бумажки. Больше я ничего не умею.... Вот. А может, на родину махну, на Байкал. Озера у нас там красивые, пусть дети хоть раз по-настоящему поплавают. Лодку им куплю резиновую... и сам тоже буду кататься, рыбу ловить.

— Юр, а Сашка? — тихо сказал Алексей. — Я не говорю о ней самой, она сильная. А ты без нее сможешь?

— Слышал такую песню — про танцы под дождем? — Голубкин отвернулся. — В парке ее как-то гоняли несколько дней, я почти наизусть выучил. Как там... сейчас... "ты забудешь вопрос, но я помню ответ: друг без друга мы не умрем", кажется, так.

— Это "Технология", — кивнул Леша. — Не танцы под дождем, а "Странные танцы". Хорошая песня, я помню. Но она не про вас. Вам больше "Рано или поздно" подходит, той же группы...

— Все, давай-ка закроем эту тему. Не хочется мне об этом. Опять цитата, если ты не против, только уже из "Белого солнца пустыни". Помнишь, Абдулла там сказал: "Хороший дом, верная жена — что еще нужно человеку, чтобы достойно встретить старость?". Я с ним полностью согласен.

— Ты не человек, а ходячая энциклопедия, — буркнул младший сержант.

— Дождь, а, Дождь! — Голубкин неожиданно толкнул своего подчиненного локтем. — А ты ведь скоро прапорщиком будешь, не забыл? Отметим, как полагается. Можешь даже Татьяну пригласить, я договорюсь, чтобы ее в часть пропустили...

"Ты и на Байкале своем будешь пить, — подумал Леша, обреченно кивнув начальнику. — Ты будешь пить все больше и больше, пока от твоих замечательных мозгов не останется одно воспоминание. Верная жена даст тебе пинка под зад, дети начнут врать друзьям, что папа просто уехал в командировку, а родители твои будут краснеть при встречах с соседями и усиленно делать вид, что все нормально, просто ты немного устал.... А если у тебя и получится остановиться, то все равно — это будешь не ты. Не тот человек, которым я восхищался. Очень жаль".

— Хватит грустить, — сказал майор, заметив его состояние. — Нас ждут великие дела.... Слышишь топот? Я чувствую, одно великое дело уже бежит сюда. Очень великое...

На звук торопливых шагов, доносящихся с лестницы, обернулись уже все. Правильно ведь говорят, что бегущий офицер в мирное время вызывает смех, а в военное — панику. Правда, есть еще и третий вариант: офицер, бегущий на совещание, как на пожар, не может нести добрую весть, а потому вызывает ужас.

Дверь распахнулась, бахнув по стене так, что плохо прибитый кусок потолочного карниза рухнул точно на темя какому-то задремавшему в уголке лейтенанту. В зал, задыхаясь, влетел совершенно мокрый и сильно взъерошенный командир полка и с порога сообщил всем присутствующим:

— Все. Это п...ц!..

Народ замер, как громом пораженный. Раз Синяя Борода, который никогда, даже в крайнем бешенстве, не ругается матом, вдруг произнес т а к о е, значит, началась термоядерная война, и надо срочно дуть в подразделения спасать документацию, а потом заворачиваться в простыни и медленно ползти на кладбище.

От шока первым оправился Староста. Кажется, он понял, что имел в виду командир, поэтому сразу поинтересовался со своей кафедры:

— Окончательно?

Командир кивнул, достал огромный несвежий платок, вытерся и зашагал по проходу, делая отмашку рук, словно на параде. Протокол совещания был нарушен: никто не крикнул "Товарищи офицеры!" и, естественно, не встал. Но это больше не имело значения, потому что, очутившись на сцене, Синяя Борода снял фуражку, прижал ее к груди и выдал роковую речь, которая вошла в историю под названием "Большой п...ц".

— Ребята! — сказал он, и все похолодели. — Ребята! Эти умные головы в округе долго думали, чем бы нас осчастливить. И они надумали! Принято решение передислоцировать наш полк в деревню Балакино.... Да! Эти люди умеют держать слово. Обещали — и сделали. Я ползал на коленях! Я унижался!.. Бес-по-лез-но! Все. Пакуем барахло и радостно, с песнями и плясками, едем месить грязь на полигоне и нюхать здоровый аромат деревенского навоза. А как вы думали, господа горожане?!.. Вы думали, что будете тащиться тут, в Москве, у начальства под задницей? Думали, на метро будете кататься и по музэ-эям ходить, впитывать культуру русского народа?.. А вот — нет. Не будете! Вместо Третьяковской галереи вам достанется Балакинский краеведческий гадюшник, кино под открытым небом и доска почета с елочками. А вместо общаги с душем и телевизором вы со своими женами и киндерами в такую дыру поедете, какая вам и не снилась! Там не то что душа, там сортира нет! Домик деревянный в сторонке стоит, и хорош!..

— Товарищ полковник, вам водички налить? — буднично поинтересовался Староста, делая какую-то пометку в своей рабочей тетради, вероятно: "не забыть написать рапорт на увольнение".

— Водички? — зловеще переспросил Синяя Борода. — Ты думаешь, я нервничаю, да? Нет, Коля, я не нервничаю — у меня сейчас инфаркт будет! Я умру! Прямо здесь!

И тут со своего места в президиуме поднялся оживший и помолодевший Крюгер, откашлялся и тоже толкнул речь, позже названную "Большой п...ц Љ 2".