Стемнело. Сэр Гектор пошарил в кармане и извлек маленькую книгу. Саис поднес факел так, что свет падал на страницы. И на опустевшей площади сэр Гектор принялся читать вслух христианскую поминальную службу по усопшим. Его благоговейный, полный серьезности голос поднимался все выше, он почти пел. Гренадеры продолжали с шумом кидать винтовки в повозки, не обращая внимания и не интересуясь, чем занят коротышка-генерал. Родни, опустошенный множеством событий и потрясений дня, слушал его слова, и слушал, как между словами, винтовки и штыки со звоном и грохотом падают в повозки.
В конце концов сэр Гектор захлопнул книгу и сказал обыденным тоном:
— Пойдемте, капитан, пора на позиции. Враг атакует через два часа после рассвета.
Гл. 25
Всю ночь гремел гром, воздух был насыщен электричеством, но дождя не было, и напряжение постепенно сходило на нет. Безжалостная гонка предыдущих недель достигла своего предела на закате, с грохотом пушки, казнившей человека. Теперь будущее зависело от исхода битвы, которая будет выиграна или проиграна здесь и сейчас без всякой спешки. Вот-вот должны были начаться дожди, но они уже не могли ни на что повлиять. Они могли только задернуть занавес над местом трагедии, провозгласить, что она закончилась, и навеки запечетлеть ее финал на страницах истории.
Когда наступило утро, он увидел, что ширина реки едва достигает семи сотен футов, и увидел, что на противоположном берегу сверкают штыки, острия копий, клинки сабель и дула орудий. Рассвет придавил истосковавшуюся по дождю землю свинцовой тяжестью, так что даже дым от вражеских кухонных костров не плыл по воздуху, а стоял неровной дымкой над густыми зарослями кустарника, окаймлявшего берег. Низкие облака волочились по крышам городских домов у него за спиной, и глушили ослепительное сияние штандарта Рани, свисавшего со стены разрушенной крепости за рекой. Вода, взбурлив на неровных камнях брода, растекалась гладким и ровным потоком. Здания не отбрасывали тени, потому что солнце, поднявшись над горизонтом, затаилось в облаках, и оттуда пронизывало жаром и светом давящий невыносимой тяжестью воздух.
Он смотрел на другой берег, изо всех сил напрягая зрение, чтобы разобрать хоть что-то в резком, исходящем ниоткуда свете. Прямо напротив него на буром фоне листвы ритмично двигались цветные точки, пятна и мазки — это вражеская пехота строилась в колонны. То тут, то там в кустарнике вспыхивали белые пятнышки штанов, и он видел, что штыки уже примкнуты. Обходной маневр по берегу реки им вряд ли бы удался — это было слишком рискованно из-за стоявших наготове британских пушек; поэтому они будут вынуждены атаковать в лоб там, где река мельче всего. А это значит — через переправу, идущую вдоль Деканского хребта. Прямо перед Родни, готовые ответить на удар, шеренгой стояли гренадеры. Это был излюбленный британский строй — тонкая красная линия, прижимающаяся к низкой глинобитной стене, отмечавшей высшую границу подъема воды. В центре шеренги красный провал был плотно заполнен синими мундирами и орудиями артиллеристов Кэйбла. Солдаты сделали пробоины в глинобитной стене для того, чтобы можно было опускать дула орудий, поэтому весь растрескавшийся от жара крутой берег реки полностью простреливался.
Все эти приготовления сосредоточились вниз по течению, у западного края переправы. Но она была такой широкой, что всадники легко могли пересечь реку в любом месте на протяжении четверти мили вверх по течению. Справа от цепи гренадеров городские стены отступали на несколько ярдов от вершины берегового склона, и на этой длинной узкой полоске земли не было ни одного человека; палки и камни, дохлые собаки и кучки мусора — и ни одного солдата. В четырехстах ярдах выше по течению городские стены уходили прочь от речи. Здесь заканчивалась переправа, и на берегу одинокой горсткой сгрудилось пятнадцать манговых деревьев. В их темно-зеленой листве затаился эскадрон бомбейских улан, но Родни они были не видны. Он отвернулся, напуганный собственными мыслями, но не думать об этом не мог. Сэр Гектор расположил эскадрон в рощице, чтобы прикрыть свой фланг — а они не были святыми или героями. Они были индийцами, маратхами, бенгальцами, людьми из плоти и крови, с сердцем, душой и разумом.
За рекой заблестели сабли вражеской кавалерии... Шестидесятый полк — вражеская кавалерия! — он коротко рассмеялся и закусил губу... Сабли блестели алмазной россыпью позади центра пехотного строя. Деван еще может догадаться отправить их через брод выше по течению, там, где стоят уланы. Даже не переходя на полный галоп, они будут двигаться слишком быстро, чтобы пушки успели причинить им много вреда, а как только войдут в воду, станет поздно. А если уланы не смогут их сдержать? Или не захотят? Почему они должны захотеть, когда на улицах валяются разорванные, распухшие и покрытые мухами тела смуглых девушек, а глаза солдат полны убийственной ярости? И тогда поток сабель — и копий — обрушится на зловонную полоску речного берега и ударит гренадерам во фланг.
Трр-рра! Трр-рра! Он изумленно вскинул голову. После двойного удара барабанов полковые оркестры заиграли тягучую мелодию "Лиллибурлеро"; он помнил, сколько усилий пришлось приложить старшине оркестра, чтобы музыканты Восемьдесят восьмого полка ее выучили. Трр-рра! Трр-рра! И пронзительный свист дудок. Деван, похоже, совсем сошел с ума; или это и был сигнал к мятежу, только трагически сбившийся с пути? За рекой закачались и посыпались листья с кустов, и внезапно берег покрылся яркими красками. Враг двинулся к урезу воды сразу девятью колоннами: три темно-зеленые колонны Тринадцатого полка, три лимонные кишанпурские, и три алые колонны Восемьдесят восьмого. Штыки сверкали в сероватом утреннем свете стальным ковром. Справа и слева белые штаны сипаев отбивали четкий ритм; босые ноги кишанпурских солдат были почти не видны на фоне земли, а их лимонные мундиры плыли по воздуху как цветы. Перед колоннами Восемьдесят восьмого полка несли обвисшие знамена: справа — британский флаг, слева — полковое знамя Достопочтенной Ост-Индской компании. Это были те самые знамена, что обычно стояли в офицерском собрании, забранные в чехлы и составленные крест-накрест под портретом королевы Виктории. Кишанпурская пехота окружала два лимонных штандарта; за ними скакал одинокий всадник. Родни узнал девана и перестал слышать звуки соединенных оркестров. Он отбросил чируту и попробовал пальцем острие штыка. Колонны стали заходить в воду. Он медленно растер окурок чируты каблуком, и вытер влажные ладони о рваные брюки.
За его спиной сэр Гектор с благодушным и беспечным видом вглядывался с плоской крыши дома в развертывающуюся перед ним сцену. Он перекатывал все пять футов и один дюйм своего тела с пятки на носок, заложив руки за полы сюртука. Гренадеры расстегнули мундиры и повязали кивера носовыми платками, в тщетной попытки защитить шею от всепроникающих солнечных лучей. На алых мундирах проступали темные пятна пота; дешевая и линючая черная краска обшлагов оставляла следы на лицах, когда они стирали пот со лба. Под этой раскраской их лица оставались бледными и напряженными, а ожидание делало их уродливыми. Пиру удобно устроился на корточках в ногах у Родни, заткнув пальцами уши. Пушки Кэйбла, выстроенные колесо к колесу, молча выглядывали из-за разбитой стены; фитили горели, как ряд уличных фонарей. Вверх по течению все было спокойно; вниз по течению в глубокой воде мелькала рыба, и крокодил оставлял за собой легкую рябь. Музыка оркестров не могла заглушить плеска шлепающих по воде ног. Генерал кивнул.
Сцена вздрогнула, распалась на горизонтальные полосы и с грохотом соединилась воедино. На голову обрушилась воздушная волна. Все восемь пушек Кэйбла выстрелили разом. От удара по воде пошли буруны, и, прежде чем они успели улечься, пушки выстрелили опять, и к ним добавились новые водовороты.
Первую шеренгу, форсировавшую брод, словно смело. Люди метались туда и сюда, бросались назад, скользили и падали. Знамена покачнулись и беспомощно зашатались. Мелодия резко оборвалась и перешла в дикую неразбериху звуков. Артеллеристы Кэйбла стреляли быстро и с яростной меткостью; во время четко отмеренных промежутков между залпами Родни слышал стоны и вопли расстреливаемых в упор солдат. Один глаз Девана прикрывала черная повязка.
Размеренный артиллерийский огонь, застывшие как на плацу гренадеры, изгиб реки — все придавало сражению вид нарисованной на холсте панорамы. Она и выглядела как картина, эта кровавая бойня в воде, эти волочащиеся куски и обрывки того, что только что было людьми, киверами, заплечными мешками, чьими-то оторванными ногами, и эти пестрые точки, мечущиеся по дальнему берегу.
Он увидел, как из кустарника, росшего рядом с разрушенной крепостью, вырвался клуб дыма. Над головой просвистел снаряд и разорвался над храмом, прямо за пушками Кэйбла. Пыль повисла серой пеленой, и немного погодя раздался гулкий удар падающей глыбы. Одна за другой пушки открывали огонь. Он торопливо посчитал: не меньше четырнадцати или пятнадцати, включая двенадцатифунтовые. Хотя артиллеристы плохо знали свое ремесло и не имели времени попрактиковаться с новыми орудиями, огонь был очень плотным. Сначала разрывы вздымали фонтаны грязной воды, а снаряды завывали высоко над головой; но постепенно они начали пристреливаться.
Под британским огнем кишанпурские солдаты полностью сбили строй. Родни мрачно наблюдал; конечно, они никогда не сталкивались ни с чем подобным, и их не обучили выдержке и дисциплине, необходимым, чтобы устоять. Несколько минут сипайские полки выглядели ничуть не лучше; но туземные офицеры тут же навели порядок, и они продолжили движение. На какое-то мгновение — мгновение, в котором смешались ужас и восторг — он поверил, что Деван позволит им довести до конца безнадежную атаку. Потом через дымовую завесу и бурлящую воду он увидел, что вдоль колонн, что-то выкрикивая и размахивая руками, бредут люди. Сипаи разом повернулись, строго соблюдая равнение, и двинулись обратно так же спокойно, как наступали, хотя пушки продолжали вырывать из задних рядов кусок за куском, разбрасывая ошметки по реке. Кишанпурская пехота превратилась в обезумевшее стадо; их лимонные мундиры были повсюду, и выше, и ниже по течению. Они врывались в зеленые и алые шеренги, и кучками метались у дальнего берега. Один, потеряв рассудок от ужаса, бросился к ближнему берегу и невредимым достиг отлогого склона; какой-то гренадер, повинуясь короткому приказу, выступил из строя, прислонился к стене и прострелил ему голову.
Вражеские снаряды взрывались среди английских пушек со все учащающейся частотой. Пара артеллеристов уже лежала рядом со своим орудием; еще один упал на четвереньки и пополз кругами по земле. Пыльная завеса становилась все гуще. Ее медленно относило через реку на восток. За рекой вызывающе громко, но нестройно играли полковые оркестры. Вода снова стала спокойной, и теперь ничто не напоминала о бойне: все трупы уволокло течением, за исключением одного, зацепившегося за корягу, и дергавшегося и раскачивающегося, когда течение тянуло его за плечи.
Артиллерийская дуэль продолжалась. Родни медленно выдохнул воздух, зажег новую чируту, чтобы унять дрожь в руках, и огляделся по сторонам. Ставки были сделаны, и любовь не значила ничего: исход спора зависел от грубой силы пушек. Раз за дело взялась святая Варвара, покровительница артиллерии, пехоте оставалось только стоять и ждать. "Ultima ratio regis" — "Последний довод королей". Он глянул направо. Сегодня последний довод может остаться за простым человеком, за почти беззубым всадником с Деканского нагорья.
Вражеский огонь сосредоточился на батарее Кэйбла. Прицельное попадание размазало стоявшего рядом с сэром Гектором Джорджа Гарриса в кровавое месиво; над стеной с гудением проносились осколки, и люди молча валились в грязь. Стена крошилась; гренадеры нервно переступали с ноги на ногу, когда случайный снаряд разрывался среди рядов, и, стоило офицерам отвернуться, начинали тайком поглядывать на чопорного коротышку-генерала. За рекой строилась ощетинившаяся сталью цветная линия. По ней то и дело пробегала рябь, показывая, куда попадали английские снаряды.
Родни чувствовал, что вот-вот утратит рассудок: жара, шум и пыль подталкивали его за грань безумия. Чтобы сохранить ясность ума, он старался как можно дольше удерживать горку пепла на чируте. Так удавалось не дергаться и не отшатываться, когда мимо пролетал снаряд. Видит Бог, это не может продолжаться долго! Конечно, не может...
Но орудия по-прежнему оглушали барабанные перепонки. Гренадеры, ссутулившись, и то и дело вытирая пот со лба, смотрели, как умирают артиллеристы; и каждый благодарил Бога, что в этот раз смерть пришла не по его душу. Прямо над головой нависали низкие облака. Родни стиснул зубы; "стой до конца!" — это правило они целое столетие вбивали в сипаев, которые сейчас строились за рекой. Его мысли скакнули на одиннадцать лет назад. Он вспомнил поле битвы при Чиллинвалла, и как он и его люди часами стояли под смертельным огнем невидимых пушек. Он вспомнил свой ужас, и суровое сострадание джемадара Нараяна, поддерживавшее его лучше всяких слов. Тогда они вместе выстояли до конца. Он застонал. Это не может продолжаться долго... Не должно...
Через час английский огонь заметно ослаб. Артиллеристы в синих мундирах валялись около орудий, умирая от солнечного удара. Один из офицеров Кэйбла стоял на коленях на земле, рядом блестел его медный шлем; черный бунчук был густо окрашен кровью. Артиллерийский старшина, что-то бормоча, бродил среди домов, натыкаясь на стены, как пьяная обезьяна, потом с пеной у рта рухнул у ног Родни. Заряжающий отбросил прибойник, сбежал по склону и бросился в реку. Истекающих кровью, скользких мертвецов оттаскивали в сторону и скидывали у зарядных ящиков, прямо в отколовшиеся щепки, перекрученное железо и просыпанный порох. Прицельные выстрелы снесли три из восьми пушек, и теперь их дула торчали вверх или утыкались в пыль.
В разгар бойни за рекой запели трубы. На батарее Кэйбла продолжали рваться снаряды. Их разрывы превращали музыку в обрывистый набор звуков. Гренадеры распрямились и подобрались, испытав облегчение и забыв о страхе.
Во второй раз кусты на том берегу качнулись, и цветные шеренги, продравшись насквозь и обогнув их, вступили в воду и двинулись вперед. Колонны шли в том же порядке; кишанпурские полки сбили строй и потеряли равнение еще до того, как спустились к реке; кавалерии по-прежнему не было видно. Когда передняя шеренга достигла реки, Родни сумел разобрать лица сипаев и ему стало дурно. Кэйбл скомандовал: "К бою! Картечью пли!" Жерла пушек дернулись, замерли и вышвырнули длинные ленты оранжевого пламени. После дуэли уцелели только три из них, все — с неполными рассчетами. Они стреляли взразнобой, каждый рассчет спешил из последних сил. Сам Кэйбл стал наводчиком к средней пушке, беспрестанно подавая команды охрипшим голосом.
На третьем залпе кишанпурская пехота дрогнула и рассеялась. Родни видел, как деван бьет сначала плашмя, а потом острием сабли по людям, пробивавшимся назад мимо его коня. Мальчик с золотистой кожей, служивший прапорщиком в личной охране Рани, вломился в плотные алые шеренги Восемьдесят восьмого полка, и, обезумев, пытался пробиться сквозь ряды, чтобы спастись от серпа картечи. Хавилдар вскинул винтовку и застрелил его в упор.
