— Амаута! Я это сделал, и достаточно. И не пытаюсь юлить, как ты, защищая своего отца.
Говорил зло, словно выплевывая даже не слова — шаровые молнии:
— Жаль, не могу разобраться с ним лично.
— Ты уже разобрался, — Огонек произнес это одними губами, но Кайе услышал, и, кажется, осознал.
— Хоть я не верю в виновность моего отца, ты все равно уже невольно свел счеты, — сказал Огонек, садясь и бездумно запуская пальцы в сырой мох, росший тут повсюду. — Мои близкие все мертвы, эта веревка доплетена.
— Еще ты остался. Почему бы не убить и тебя в завершение? — Кайе остался стоять рядом с ним.
— Потому что ты не знаешь и не узнаешь правды, и день за днем будешь сомневаться, вдруг зря убил человека, который относился к тебе хорошо и предлагал мир. И которому ты сам предложил Силу. Даже если сейчас я для тебя мошка, ты долго будешь думать об этом, насколько я тебя знаю.
— Насколько? Что говорят у вас там, на севере?
— Многое... ничего хорошего. Но они — не я.
— Ты так же думал, когда отказывался со мной разговаривать после смерти твоих обидчиков с прииска?
Тошнота подкатила к горлу — не стоило напоминать про тот день! Огонек почти пожалел, что не помог сейчас Лачи. А потом вспомнил про близнецов. Спутники Лачи, жалея их, тоже говорили про Круг...
— Скажи... тот северный заложник...
— Ну?
— Ты его... как оборвалась его жизнь? — похолодел Огонек, не решаясь спросить в открытую. Юноша мотнул головой, бросил:
— О ком бы вспомнил! — и добавил чужим каким-то голосом: — Жаль, но убил его все же не я. Ты счастлив?
— Куда уж больше... Зря я не свернул себе шею или не разбил череп совсем, когда свалился с той лестницы.
Кайе насторожился:
— А это когда?
Рассказывать не хотелось, но пришлось. Кайе слушал неожиданно внимательно, и — Огонек поклялся бы — сейчас не враждебно.
— Ты же... вот почему она открылась... — поднял руку, коснулся спины у лопатки, еле слышно сказал: — Теперь все понятно...
И замолчал, не сводя взгляда с верхушек деревьев, особенно черных в бледнеющем небе. Не просто замолчал — тихим стал, каким-то поникшим даже. Сел возле дерева. Откинулся назад, упираясь затылком в ствол пихты. Смотрел в пустоту.
Но это продлилось недолго. Вскинул голову — Огоньку показалось, и уши его шевельнулись.
— Пересядь, — сказал он, и потянул за собой полукровку. Тот повиновался, слишком занятый их разговором, чтобы удивиться.
Теперь Огонек сам сидел спиной к стволу. Подле него тускло-голубым светом светились гнилушки. Их свет, слишком бледный, не слепил в темноте, но казался совсем неживым, будто и сам Огонек, и Кайе попали в страну призраков.
— Ты пришел меня предупредить. Как ты сам про все это узнал?
Огонек рассказал про слова Лачи, которому шпионы донесли о ранении Кайе. Тот слушал молча и не шевелясь. Потом спросил:
— Ладно, допустим. Что же теперь?
Голос Кайе, обычно сочный, богатый оттенками, был сейчас таким же блеклым и потусторонним, как и свет гнилушек рядом:
— Значит, связь, попытка ловушки... и твое благородство. Ты долго шел один по ночному лесу, чтобы меня предупредить, меня — своего врага. Как я могу проверить, что сейчас ты не врешь?
— Ты мне не враг. Если в вашем лагере есть те, кто могут распознавать правду, я готов пойти туда с тобой.
Короткий смешок — будто хрустнула веточка:
— А если это очередной замысел Лачи? И я сам приведу тебя на свою стоянку.
— Ты какого-то очень плохого мнения о Юге и хорошего обо мне, если один полукровка столь опасен, незаменим, главная фигура в любой игре и аж сами Соправители не нашли кого получше, — не выдержал Огонек.
Снова раздался сдавленный звук, но теперь Огонек понял, что Кайе в самом деле смеется. Он все еще зол и не верит, но по крайней мере теперь он действительно слушает. Теперь в его голосе было любопытство, хоть и раздражающе — высокомерное:
— И зачем это все тебе? Чтобы ощущать себя значимым?
— Чтобы Тейит и в самом деле не сцепились с Асталой. Тогда мало не покажется никому.
— Не мелочишься! Или все проще — чтобы я не мешал задурить головы Тумайни с Толаи?
— Вы всегда найдете, к чему придраться у северян! — сказал Огонек. — Я довольно насмотрелся. И крысы мы горные, и чувства у нас не такие, и даже дышим, наверное, неправильно.
— Вы? Значит, ты определился со стороной. А что же мне помешает сейчас ударить по северянам просто если я захочу? — в голосе снова послышались опасные нотки.
— Здравый смысл, наверное — это точно будет тогда война. И ты уверен, что Астала к ней готова? Даже твой брат ее пока не хотел начинать. Иначе посольство выглядело бы иначе или вовсе не поехало в эту долину.
— Что ты вообще знаешь о моем брате? — бросил Кайе сквозь зубы.
— То, что он убьет меня, если увидит. Мало, но мне достаточно.
— Что ж, ты пойдешь со мной в лагерь, а там разберемся.
Неожиданно Кайе опрокинул его на траву. Нажал на ребра чуть выше солнечного сплетения — Огонек теперь и повернуться не мог.
— А у тебя глаза поменяли цвет, знаешь? Я и в темноте вижу. Южная Сила, и никакой Север этого не перечеркнет.
— Знаю. Но выбор я делаю сам.
— Вижу, что сделал. У тебя и выговор теперь северный. Помню, ты говорил, что хочешь лечить?
— Этому я учился в Тейит.
— И как, получается?
Полукровка удивился искреннему любопытству в голосе.
— Не очень, ведь ты сам сказал — Сила южная... но кое-что я могу.
Теперь в голосе Кайе была досада, и даже обида:
— Кое-что, значит. Но можешь. Понравилось быть целителем?
— Понравилось, — тихо и уверенно ответил Огонек.
— Сбылась мечта? Все бедные кварталы благословляют твое имя, да?
Он неожиданно отпустил Огонька, долго и тяжело смотрел на подростка. Затем быстро, настороженно привстал.
— Сиди тут, и не шевелись, — приказал еле слышно, обогнул дерево и исчез.
Раздался треск, сдавленный вскрик, заглушенный гвалтом ночных птиц — снова они сорвались с веток, взлетели, хлопая крыльями. Полукровка забыл о приказе, вскочил, кинулся к месту, откуда раздался звук. Пробежал десяток шагов, чуть не споткнулся о тело на земле. Задохнувшись, Огонек нагнулся, пытаясь понять, кто это, что произошло и можно ли помочь. Темно было, не понять, кто.
— На, смотри, — ему в руку сунули горящую ветку. Несколько мгновений прогорала хвоя, потом погасла, но он успел увидеть, узнать лежащего на спине.
...Огромные, темные глаза Шику, распахнутые. Огонек был уверен — тот ничего не понял. Только ощутил удивление.
Полукровка опустился на колени, отчаянно пытаясь нащупать хоть искру жизни. Кайе стоял рядом.
— Что ты наделал...
— Пока мы с тобой разговаривали, он подошел и устроился за стволом. Поэтому я отвел тебя в сторону, теперь он не мог напасть, не сменив положение. Он сидел и слушал, думая, что мы отвлеклись. А потом приготовился к атаке.
— Он не смог бы, — прошептал Огонек. — Он бы в тебя не попал... Тебя закрывало дерево.
— В тебя он целил.
— Причем тут я...
— Какой ты... доверчивый, — вдруг сказал юноша странным тоном. — Я согласился взять тебя в лагерь, проверить, говоришь ли ты правду. Если правду — северу никак нельзя тебя лишаться, живым и невредимым уж точно. Ловушка? Со мной справиться не так-то легко, а с тобой — раз плюнуть. Если убить или серьезно ранить тебя, это и на мне скажется. За этим тебя и везли, получается. Только сбежал ты некстати.
— Он был... моим товарищем. Всё это чушь, — тихо сказал Огонек.
— Это не чушь. Ты сам сказал про шпионов и то, как тебе стало плохо. Только вот пока ты лежал, собирая голову из кусочков, и моя рана никак не могла затянуться. И я допустил, чтобы... а, это уже неважно. На север ты теперь не вернешься, — заключил Кайе.
— Тебя обвинят в убийстве.
— Не посмеют. Он бросил радужный нож первым, в тебя. Я отбил. Нож до сих пор торчит в дереве. Тогда он другой бросил в меня.
— Ты стал уканэ, раз начал предсказывать поступки других? — яростно сказал Огонек. — Откуда ты знаешь, кто что задумал?
— Я с детства слышу о чужих планах кого-то убить или заманить в ловушку, способов множество, — Кайе не принял вызова. — И врагов у меня довольно.
— Чем ты его? Я не вижу оружия. Чекели?
— Смешной ты все-таки...
Вокруг его головы вился светлячок, как давным-давно в их лесной вылазке. И это стало последней каплей — Огонек осознал, что именно сейчас действительно потерял всё. Ему нельзя на север, если Кайе прав. Он не хочет быть пленником в Астале. У него не осталось друзей, и все те, что были к нему добры, под угрозой — Лачи не простит своего промаха. И, поняв это, Огонек повалился наземь, уткнулся лицом в сосновые иглы, устилавшие землю, и зарыдал — точнее, завыл, захлебываясь слезами, дрожа от боли и ужаса. Прорвалась напряжение и тех часов, когда шел, опасаясь, что это его последняя ночь.
Кайе стоял неподвижно, смотря на верхушки пихт.
— Проорался? Легче? — обронил, когда отчаянные рыдания стихли немного.
Равнодушный голос привел Огонька в чувство, заставил вскинуться:
— Что легче?! Никогда себе не прощу!
— Да уймись ты... — Кайе думал о чем-то , едва обращая внимание на мальчишку. — Хватит.
— Там, на севере, люди! И они дороги мне! Если и они погибнут теперь из-за меня...
— Пусть благодарят Лачи.
— Вот как? Наша связь... в Бездну, она ничего не стоит! Ты все узнал, я не нужен больше... давай, раз тебе и в самом деле плевать на всех!
— Амаута! Не пори чушь. Мое дело — думать о Юге.
— Видел я весь ваш Юг... Опасаешься сам пострадать! А я... Я люблю Лиа, своих друзей, Тейит... и Шику я тоже любил. Я хотел, чтобы не было больше вранья, подозрений, чтобы ты не считал меня полной сволочью, чтобы ты не попал в ловушку. А сам потерял всех. Тех, кого полюбил, понимаешь? — Огонек снова почти кричал.
— Хватит тут голосить! Кыш! — Кайе зашвырнул шишку в севшую на ветку сову.
— Я должен вернуться на север. Пусть не в свите Лачи, но я и один доберусь.
— Ты пойдешь со мной.
— Пойми наконец, есть другие, кроме тебя! — закричал Огонек. — Мне надо... спасти бабушку.
Долго не было слышно ни звука, кроме далекого уханья обиженной совы. Она старалась поохотиться напоследок, чуя рассвет.
— Нет. Это бессмысленно.
Полукровка сжал зубы, отвел глаза. Вот, значит, как.
— Огонек...
Мотнул головой, ожесточенно:
— У меня есть имя!
— Какая мне разница?
— Ты мне не хозяин. Я не...
Рука Кайе сомкнулась на его локте, довольно грубо:
— Думаешь, я забуду перепуганного детеныша из леса? Плевать, кто ты в Тейит!
— Пусти! Мы оба уже не те!
— Что ты все оглядываешься?! Ждешь своих северян?
Огонек вырвался наконец. Отдышался. И понял, что все и вправду бессмысленно — он не успеет. Даже если переговоры затянутся, ему ни в жизнь не обогнать Лачи — тот вернется верхом, по хорошей дороге.
— Хватит, я пойду с тобой!
— И снова будешь пытаться бежать?
— Нет. Мне уже некуда.
Огонек подошел к телу Шику, опустился на колени, закрыл ему глаза.
— Нельзя его здесь оставлять. Звери...
— Предлагаешь отнести в шатер переговоров? Пусть лежит здесь, кому надо, те восстановят, что произошло.
Почти совсем рассвело, хотя под деревьями все еще было бесформенно — серым.
До лагеря южан шли долго и молча. Не меньше двух часов прошло до того, как в прогале показались палатки. Посланцы Асталы встали ниже погибшего прииска, на самом краю долины, и Огонек вяло отметил — куда удобней было бы и посланцам Тейит устроиться рядом и не таскаться невесть куда на переговоры. На грис быстрее, конечно, и все же. Но север и юг слишком не доверяют друг другу.
Фигуры часовых маячили возле лагеря.
— Останься тут, — велел Кайе, указывая полукровке место возле крайней палатки. — Я выясню, что и как. Мы должны были выехать на рассвете, но я все им испортил своим уходом.
Огонек молча кивнул, уселся, не обращая внимания на часового. Тот вынужден был теперь одновременно приглядывать и за лесом, и за непонятным пленником или гостем. Но Кайе быстро вернулся.
— Тумайни и Толаи уже уехали, — сказал он почти весело. — С полчаса назад где-то. Придется их догонять.
— Мне обязательно тоже там быть?
Последний, кого Огонек хотел сейчас видеть, это Лачи — даже Элати бы обрадовался больше. Но Кайе, хоть сперва сомневался, готов ли оставить полукровку в лагере на попечение нескольких стражей, все же сказал "да". Он, похоже, и сам запутался, во что готов верить, какой интриги опасаться.
— Сейчас оседлают грис, — сказал он, и тоже сел на траву. Сейчас Кайе выглядел проще, почти как в Астале. Усталое, немного напряженное лицо. Но ярости нет в глазах, они обычные, человеческие. Будто и не убил никого ночью.
— Почему мы не можем просто вести себя как люди? — тихо и с болью спросил Огонек. — Ты ведь поверил, что я невиновен. Их игры — это их игры... и ваши, но не мои.
— Я хотел бы тебе поверить, — так же тихо откликнулся юноша, откидываясь к стволу дерева и обхватив колено. — Но не имею права. И все же, если ты вдруг не врешь... Что будет делать Лачи, узнав, что ты оказался у нас?
— Думаю, найдет, чем вас спровоцировать. Выманить тебя сюда и уехать ни с чем, да еще и отдать свою долю в Долине — это не для него. А просто разъехаться в разные стороны не согласитесь уже вы. Гори оно все синим пламенем, — других слов, да и сил выругаться Огонек не нашел.
— Ты в седле-то удержишься после всего?
— Постараюсь.
Уже третий долгий путь пришлось ему проделать подряд. Он оказался самым легким — тропа среди не слишком высокой травы, хоть порой колючей и жесткой. Да и ехал верхом. Усталость притупила чувство двойной потери — и вся прежняя жизнь, и Шику, который, хоть не успел стать его другом, был веселым парнем, вместе с Хараи учившим полукровку обращаться с оружием. И еще невесть что ждало впереди.
Посольство Юга они догнали без особых усилий. Со спины мужчина и женщина в темно — синем богатого, сочного оттенка, с золотом на руках и поясе показались ему братом и сестрой, но лица их были совсем разными. Ткань скрывала руки до локтя, но родовые знаки поблескивали в нагрудных ожерельях. Огонек уже знал имена послов.
— Это что такое? — спросила Тумайни, указывая на полукровку. — И где ты пропадал?
— Долго объяснять, — сказал Кайе.
— Придется.
— Позволь, я, — тихо попросил Огонек, поймав удивленный взгляд южанки, и вкратце рассказал почти обо всем — умолчал только о своей связи с Кайе. Южанам этого знать не следует. А врать он давно уже научился, вот и Шику пришлось приплести несуществующую вражду. Кайе слушал его задумчиво и, кажется, не был доволен выдумкой.
Без разницы.
— Значит, одно убийство уже есть. Я предвидела, что ты с этого начнешь, — сказала Тумайни Кайе. Толаи только хмыкнул — высокий, тяжелый, он выбрал грис себе под стать и то, она, казалось, покачивалась под ним.
— Не я первым начал, и докажу, если понадобится, — Кайе сказал это не просто спокойно — Огонька покоробило от равнодушия. — К тому же все произошло очень далеко от северной стоянки, это еще им придется объяснять, куда и зачем он убрел.
