Прекрасный новый мир (Мв-23)

Железные створки начали медленно раскрываться. И Аманда невольно задержала дыхание. Потому что внутри действительно оказался другой мир. Не советская фабрика. Не партийный клуб. И уж точно не то, что она ожидала увидеть в стране коммунистов.

Во дворе стояли десятки мотоциклов. Большие. Тяжёлые. Чёрные, тёмно-вишнёвые, стальные. Некоторые — явно американские "Харлеи", оставшиеся после войны. Другие — незнакомые, советские машины с колясками и длинными хромированными выхлопами. Несколько человек возились у разобранного двигателя прямо на бетонной площадке. Из открытых окон мастерской гремела музыка — похожее на джаз, с трубой и ударными.

И люди. Куртки. Сапоги. Нашивки. Смех. Табачный дым. Совершенно живые лица. Никакого строевого шага. Никакой официальной торжественности. Никакого страха.

Аманда вдруг поймала себя на совершенно абсурдной мысли: эти люди выглядели свободнее, чем половина знакомых ей молодых американцев.

— Лючия приехала! — донёсся голос.

И тотчас же все эти мужчины в кожаных куртках мгновенно выпрямились, словно при появлении генерала. А один даже поспешно убрал сигарету изо рта.

— Добрый день, товарищ Лючия! — крикнул кто-то весело.

— Здравствуйте, мальчики, — ответила она совершенно спокойно.

Да, Лючия Смоленцева здесь была не просто известной женщиной. Здесь её боялись. И одновременно — любили.

Внутри, над широкими воротами мастерской, висела эмблема: три зубчатые башни, вписанные в мотоциклетное колесо, и надпись крупными металлическими буквами:

"ТРЕТИЙ РИМ"

— Самый уважаемый мотоклуб Москвы, — сказала Полина, заметив, как Аманда читает вывеску — и не только ее. Нас знают все серьезные клубы Советского Союза

Дэвид оглядел двор, где среди мотоциклов ходили люди в кожаных куртках, гимнастёрках без знаков различия, рабочих комбинезонах и обычных пиджаках. Некоторые выглядели так, будто вчера сошли с фронтовой фотографии; другие — как инженеры, сбежавшие с завода до окончания смены.

— У вас тут... дисциплина, — сказал он осторожно.

— А вы думали, пиратское гнездо? — спросила Лючия.

— Примерно.

— Напрасно. Пиратское гнездо долго не проживёт. А клуб — проживёт, если в нём порядок.

К удивлению Аманда, старшей здесь была женщина — причем не старше Лючии. В кожаной куртке и юбке чуть ниже колена, с красным шарфом на шее — как большевистская комиссарша с рисунков, что Аманда видела у себя дома.

— Инночка, привет! — сказала Лючия — позволь представить тебе наших американских гостей.

И пояснила Аманде и Дэвиду:

— Инна Бакланова — "казначей" клуба. Эта должность означает ответственность за внутренние дела клуба — финансы и дисциплину.

— О, гости из Америки! — послышалось из глубины двора — те самые, о которых в газете было?

На них смотрели — с любопытством, весельем, но без враждебности. Один здоровенный мужчина в промасленном фартуке даже приветственно поднял гаечный ключ, словно бокал.

— Тогда, сначала за стол — распорядилась Инна — мы уже все подготовили.

Аманда ожидала увидеть что-то похожее на придорожный бар, как у себя в Айове — полутемный зал с грубыми стенами, запахом алкоголя, табачным дымом и пьяными криками. Но все было чисто и уютно — мягкие кресла, столики, длинная барная стойка, полки с журналами, доска объявлений, на которой висели расписания поездок, ремонтных дежурств и соревнований. В дальнем конце — небольшая сцена с микрофоном, барабанами и музыкальной аппаратурой. На стенах — фотографии: мотоциклы на снежной дороге, мотоциклы у моря, мотоциклы на фоне Кремля, мотоциклы в грязи по самые фары. И ещё — странный снимок, где несколько серьёзных мужчин стояли посреди болота с сетями и ящиками.

Дэвид остановился перед ним.

— Это что?

— Экспедиция в Новгородские леса, — сказала Лючия. — Искали ящеров.

— Простите?

— По рассказам местных, там водятся крупные водяные твари, вроде крокодилов. Науке пока неизвестные. В прошлом году ездили наши вместе с ленинградцами. Не нашли. Этим летом поедут снова.

Дэвид посмотрел на Аманду.

— Русские байкеры охотятся на болотных крокодилов. Я сдаюсь. Америка к такому меня не готовила.

Лючия рассмеялась.

— Это наш клуб. В Англии джентльмены собираются вместе и пьют виски. А у нас возятся с железом.

Инна провела их к столу.

— Садитесь. Чай, лимонад, квас?

— Квас, — сказал Дэвид с видом человека, решившего идти до конца.

— Дэвид, ты даже не знаешь, что это, — заметила Аманда.

— Тем интереснее.

Через минуту на столе появились стаканы, тарелка с пирожками, печенье и какие-то солёные сухарики. Несколько членов клуба подсели ближе. Лючия заняла место у края стола, Полина — рядом с Амандой. Инна осталась стоять, листая свою папку, но явно слушала каждое слово.

— Итак, — сказала Лючия, — вы хотели увидеть советских людей вблизи. Вот они. Самая демократическая публика. Рабочие, инженеры, артисты, бывшие фронтовики, студенты, один профессор математики, два цирковых каскадёра и один человек, который утверждает, что умеет чинить любой двигатель, если ему не мешать.

— И что вы здесь делаете? — спросила Аманда.

— Всё, что делают люди, когда любят машины, — ответил мужчина с седыми висками. — Ездим. Чиним. Спорим. Соревнуемся. Ломаем. Снова чиним.

— Гонки? — оживился Дэвид.

— Гонки тоже, — сказала Инна. — Но не только. Есть триал.

— Это что?

Один из молодых парней, рыжий, с веснушками, подался вперёд:

— Это когда надо проехать там, где пешком-то не всякий пройдёт. Камни, брёвна, канава, подъём, грязь. Главное — не скорость, а умение.

— То есть родео на мотоцикле, — сказал Дэвид.

— Если хотите, — согласился рыжий. — Только бык железный, а виноват всё равно ездок.

Засмеялись.

Аманда отпила квас и неожиданно обнаружила, что напиток странный, кислый, но приятный.

— А правда, что вы работаете для кино? — спросила она Лючию.

— Иногда. Трюки, погони, сцены с мотоциклами. Если нужно, чтобы герой красиво ушёл от погони, разбил витрину и остался жив — зовут кого-нибудь отсюда.

— Или если нужно, чтобы актёр не убился, изображая героя, — добавила Инна.

— Ну и улучшаем помаленьку — сказал все тот же рыжий — у нас тут полно людей с руками и головой. Кто-то придумает что-то удачное — крепление, подвеску, карбюратор, раму для коляски, защиту от грязи, — и можем и сами на своих машинах сделать, и даже предложить заводу в Подольске, где мотоциклы выпускаются. Случается, что завод берёт в серию — ну а нам, плата за рацпредложение. А иногда ругается и говорит, что мы сумасшедшие. Но мы не в обиде. Тем более что и завод часто предлагает нам, когда у них что-то улучшить — испытать и дать свое мнение.

— В Америке фирмы тоже любят сумасшедших, если они приносят прибыль, — сказал Дэвид.

— У нас любят, если они приносят пользу, — сказала Полина.

— А если и прибыль, и пользу?

Инна впервые улыбнулась широко.

— Тогда это уже почти идеальный советский гражданин.

Разговор стал легче.

Аманда всё ещё ждала подвоха: вопроса о капитализме, об атомных бомбах, о расизме, о войне. Но вместо этого её спрашивали о дорогах Айовы, о том, ездят ли американские девушки на мотоциклах, правда ли, что у каждого фермера есть собственный грузовик, и можно ли купить подержанный "Харлей" дешево, если хозяин погиб или разорился.

Дэвид быстро оживился и начал рассказывать про американские шоссе, бензоколонки, придорожные кафе и про одного знакомого, который уверял, что мотоцикл — единственная честная машина, потому что не скрывает, что хочет тебя убить.

— Хорошо сказал, — одобрил седой мужчина. — Запишем на стену.

— А у вас, — спросила Аманда, — власти не боятся таких клубов?

В зале стало чуть тише. Не напряжённо, но внимательнее.

— Боятся чего?

— Ну... людей, которые собираются сами. Ездят куда хотят. Имеют свои правила.

Рыжий парень фыркнул, но Инна подняла руку, и он смолк.

— У нас есть устав, регистрация, помещение, техника на учёте, соревнования согласованы. Мы не банда. Если кто-то хочет быть бандой, ему не сюда.

— А если кто-то хочет просто свободы? — спросил Дэвид.

Лючия посмотрела на него с интересом.

— Свободы от чего?

— От начальства. От правил. От того, что тебе говорят, как жить.

— Тогда он быстро разобьётся, — сказала Инна. — На дороге человек без правил долго не живёт. Свобода — это не когда нет правил. Свобода — это когда ты умеешь ехать сам и отвечаешь за то, что делаешь.

Аманда записала эту фразу в памяти. Полина заметила это и тихо сказала:

— Хорошая цитата для дневника, да?

Аманда покраснела.

— Может быть.

— Записывайте, — сказала Инна. — Только фамилию правильно: Бакланова.

Дэвид уже оглядывался на мотоциклы у раскрытых ворот.

— А можно посмотреть ближе?

— Можно, — сказала Лючия. — Но руками ничего не трогать без разрешения. Здесь это почти как чужую лошадь хватать за узду.

Они вышли обратно во двор.

У одного из мотоциклов с коляской стоял огромный мужчина в тельняшке и объяснял что-то двум молодым парням, тыча пальцем в двигатель. Увидев Лючию, он мгновенно выпрямился.

— Товарищ Смоленцева!

— Не начинай, Клим, — сказала она. — Покажи гостям машину.

— Это М-75, — с гордостью сказал Клим. — Переделан под дальние дороги. Усиленная рама, дополнительный бак, багажные крепления, защита картера. До Ленинграда и обратно — без капризов.

— А до Новгородских ящеров? — спросил Дэвид.

— До ящеров тоже. Если ящеры не испугаются.

Аманда засмеялась.

И вдруг поняла, что уже несколько минут не думает ни о Сталине, ни о бомбах, ни о том, следят ли за ними. Перед ней были люди, которые спорили о карбюраторах, пили квас, мечтали о дальних дорогах, боялись испортить хорошую деталь и гордились тем, что могут проехать там, где другие завязнут.

Не чудовища. Не винтики. Не плакат. Люди.

— Так, — сказала Инна, выходя во двор. — А теперь главный вопрос. Кто из американских гостей хочет прокатиться пассажиром?

Дэвид поднял руку сразу. Аманда — через секунду.

Полина засмеялась:

— Вот теперь вы действительно увидите советскую жизнь вблизи.

Лючия поправила перчатки и сказала совершенно серьёзно:

— Только предупреждаю: после первой поездки люди делятся на две категории. Одни больше никогда не садятся на мотоцикл. Другие начинают мечтать о собственном.

— А третьи? — спросила Аманда.

— Третьи вступают в "Третий Рим", — сказала Инна. — Но иностранцев мы пока принимаем только почётными гостями.

И добавила, взглянув на платье Аманды:

— Только тебе, лучше в коляску. Или на мотороллер. У нас потому девушки и ездят на мотороллерах — в юбках. По городу, по асфальту — даже удобнее: и устойчивей, и меньше забрызгивает. Ну а если за город, по проселку — тогда только мотоцикл, и кожаные штаны.

Тот же день вечером.

— Папа, мама, это было просто чудесно! — с восторгом говорила Аманда — меня ещё никогда не катали на мотоцикле. Это совсем не как в машине. Там ты сидишь внутри, за стеклом, а тут — ветер прямо в лицо, мотор ревёт под ногами, дорога летит навстречу, и рядом несётся целая стая таких же всадников! Как Дикая Охота у Эндрю Нортон!

За окнами светилась огнями вечерняя Москва. Не так ярко как Нью-Йорк — но красиво, спокойно и уверенно. Дэвид, развалившись в кресле, мрачно кивнул:

— Образ точный. Гонка по средоточию Зла в окружении падших ангелов ада.

— Дэви!

— Что? Может, не все они агенты НКВД... или МГБ, как Полина сказала, это теперь называется. Но пару агентов среди прочей публики там наверняка держат. И сейчас грозный комиссар на Лубянке читает рапорт: "Американская девочка смеялась, американский юноша задавал провокационные вопросы, но квас пил".

Джулия Смит, ещё не до конца оправившаяся от тревоги, сжала руки.

— Нам было совсем не смешно. Мы вернулись, вас нет. Полины нет. Лючии нет. По оставленным номерам никто не отвечает.

— Я уже собирался звонить в посольство, — сказал Роберт. — Дозвонились в конце концов до самой миссис Лазаревой. Вернее, она перезвонила сама и сказала: "Всё в порядке. Через полчаса встречайте ваших детей у подъезда".

— И тут, — добавила Джулия, — к гостинице подъезжает целая орда на мотоциклах. А среди них — мои дети.

Аманда рассмеялась.

— Но это было великолепно! Папа, мама, они вовсе не страшные. И совсем не ненавидят нас.

— Кстати, — сказал Дэвид, — знаешь, что ответил мне тот бородатый русский, который меня вёз? Я спросил, почему они не орут нам про американских империалистов. Он сначала удивился, потом сказал: "Зачем орать и ненавидеть? Когда на нас нападут — будем воевать. А кулаками до драки машут — лишь трусы и слабаки!"

Роберт задумчиво поправил галстук.

— Звучит... практично.

— Вот именно, — сказал Дэвид. — Они практичные. Но странные. Они и такие, как мы, и совсем не такие.

Аманда притихла. Она знала этот тон брата: насмешка оставалась, но за ней начиналась настоящая мысль.

— Эти их байкеры, — продолжал Дэвид, — в большинстве такие же бывшие военные. Один сказал мне: "Служба в армии интерес к технике очень пробуждает". У нас такие люди уходят на шоссе, в клубы, иногда в драки, иногда в неприятности. А здесь государство взяло их под свою железную руку. Дало помещение, статус, мастерские, связь с заводом, соревнования, даже киношные трюки. Вкусный пряник.

— И что в этом плохого? — спросила Аманда.

— Само по себе? Ничего. Вот в этом-то и ловушка. Они как тот библейский персонаж, который променял свободу на чечевичную похлёбку.

Джулия покачала головой.

— Дэвид, это слишком резко.

— Может быть. Но послушайте. В русских сидит тот же дух пионеров, что и у нас. Люди дороги, риска, железа, дальних мест. Только их власть сумела поставить этот дух себе на службу. Как если бы наши пионеры Фронтира, основав поселение, первым делом писали в Вашингтон: "Пришлите нам губернатора, солдат и инструкцию, а мы обязуемся поставлять шкуры бизонов".

Роберт усмехнулся, но не весело.

— В Америке такое поселение быстро бы послали к чёрту.

— Именно, — сказал Дэвид. — А здесь не посылают. Здесь свобода и рабство сочетаются невероятным образом. Они достаточно свободны, чтобы быть очень эффективными. И в то же время — внутренне привыкли к власти так, как мы не привыкли. Они не чувствуют цепи, если цепь красиво отполирована и ведёт к полезному делу.

Аманда тихо сказала:

— Инна сказала: свобода — это не когда нет правил. Свобода — это когда ты умеешь ехать сам и отвечаешь за то, что делаешь.

Дэвид посмотрел на неё.

— Хорошая фраза. Опасная. Потому что под ней может подписаться и свободный человек, и идеальный солдат диктатуры.

Джулия вздохнула.

— А может, мы просто слишком привыкли судить всё по нашим меркам?

Роберт, до сих пор молчавший, сказал:

— В этом и есть главный вопрос. Они не выглядят рабами. Но и свободными в нашем смысле — тоже не выглядят. У них есть порядок, цель, уверенность, что государство не враг, а хозяин большого дома. Для американца это почти непереносимая мысль.