Аманда смотрела на железные ворота почти зачарованно. А вот Дэвид заметно напрягся.
— Погодите, — сказал он осторожно. — Вы серьёзно?
Полина кивнула с самым невинным видом.
— Абсолютно.
— То есть... — он замялся, подбирая слова, — это что, местные гангстеры? Бывшие зеки? Люди, которым ваша власть позволяет выпускать пар, пока они не мешают системе? И вы думаете, здесь нам будет безопасно?
Лючия и Полина переглянулись. И одновременно расхохотались. Не зло. Скорее так смеются взрослые над ребёнком, который вообразил себе что-то невероятное.
— Во-первых, — сказала Полина, отсмеявшись, — вы гости самого Вождя. А значит, любой, кто рискнёт вас обидеть, автоматически выступит против его воли.
Она произнесла это легко, почти шутливо. Но почему-то после этих слов даже Дэвид перестал улыбаться.
— А во-вторых... — Лючия чуть склонила голову и посмотрела на него тем спокойным взглядом, от которого Аманде всякий раз становилось немного не по себе. — Вы правда полагаете, что кто-то здесь посмеет обидеть меня?
Вопрос был задан тихо. Но в нём прозвучало что-то такое, от чего Дэвид мгновенно понял: это не хвастовство. Совсем не хвастовство.
За воротами снова взревел мотор. На этот раз ближе. Глубокий, тяжёлый звук прокатился по двору.
Железные створки начали медленно раскрываться. И Аманда невольно задержала дыхание. Потому что внутри действительно оказался другой мир. Не советская фабрика. Не партийный клуб. И уж точно не то, что она ожидала увидеть в стране коммунистов.
Во дворе стояли мотоциклы, их было много. Большие. Тяжёлые. С колясками и без них. Самого разного цвета — чёрные, тёмно-вишнёвые, стальные. Тот же длинный дом справа — и дверь посредине, распахнутая, из-за которой гремела музыка, что-то похожее на джаз, с трубой и ударными.
И люди. Куртки. Сапоги. Нашивки. Смех. Табачный дым. Совершенно живые лица. Никакого строевого шага. Никакой официальной торжественности. Никакого страха.
Аманда вдруг поймала себя на совершенно абсурдной мысли: эти люди выглядели свободнее, чем половина знакомых ей молодых американцев.
— Лючия приехала! — донёсся голос.
И тотчас же все эти мужчины в кожаных куртках мгновенно выпрямились, словно при появлении генерала. А один даже поспешно убрал сигарету изо рта.
— Добрый день, товарищ Лючия! — крикнул кто-то весело.
— Здравствуйте, мальчики, — ответила она совершенно спокойно.
Да, Лючия Смоленцева здесь была не просто известной женщиной. Здесь её боялись. И одновременно — любили.
Они проехали вдоль всего дома, остановились на бетонной площадке. В заднем торце здания были большие металлические ворота, распахнутые настежь, за ними был виден цех — стояли станки, на стеллажах у стен лежали детали, под потолком мостовой кран. А над воротами висела эмблема: три зубчатые башни, вписанные в мотоциклетное колесо, и надпись крупными металлическими буквами:
"ТРЕТИЙ РИМ"
— Самый уважаемый мотоклуб Москвы, — сказала Лючия — и не только ее. Нас знают все серьезные клубы Советского Союза
Дэвид оглядел двор, где среди мотоциклов ходили люди в кожаных куртках, гимнастёрках без знаков различия, рабочих комбинезонах и обычных пиджаках. Некоторые выглядели так, будто вчера сошли с фронтовой фотографии; другие — как инженеры, сбежавшие с завода до окончания смены.
— У вас тут... дисциплина, — сказал он осторожно.
— А вы думали, пиратское гнездо? — спросила Лючия.
— Примерно.
— Напрасно. Пиратское гнездо долго не проживёт. А клуб — проживёт, если в нём порядок.
К удивлению Аманда, главной здесь была женщина — причем не старше Лючии. В кожаной куртке и юбке чуть ниже колена, с красным шарфом на шее — как большевистская комиссарша с рисунков, что Аманда видела у себя дома.
— Инночка, привет! — сказала Лючия — позволь представить тебе наших американских гостей.
И пояснила Аманде и Дэвиду:
— Инна Бакланова — "казначей" клуба. Эта должность означает ответственность за внутренние дела клуба — финансы и дисциплину.
— О, гости из Америки! — послышалось из глубины двора — те самые, о которых в газете было?
На них смотрели — с любопытством, весельем, но без враждебности. Один здоровенный мужчина в промасленном фартуке даже приветственно поднял гаечный ключ, словно бокал.
— Тогда, сначала за стол — распорядилась Инна — мы уже все подготовили.
Оставив "победу" на заднем дворе, они вернулись в дверям, из-за которых слышалась музыка. Аманда ожидала увидеть что-то похожее на придорожный бар, как у себя в Айове — полутемный зал с грубыми стенами, запахом алкоголя, табачным дымом и пьяными криками. Но все было чисто и уютно — мягкие кресла, столики, длинная барная стойка, полки с журналами, доска объявлений, на которой висели расписания поездок, ремонтных дежурств и соревнований. В дальнем конце — небольшая сцена с микрофоном, барабанами и музыкальной аппаратурой. На стенах — фотографии: мотоциклы на снежной дороге, мотоциклы у моря, мотоциклы на фоне Кремля, мотоциклы в грязи по самые фары. И ещё — странный снимок, где несколько серьёзных мужчин стояли посреди болота с сетями и ящиками.
Дэвид остановился перед ним.
— Это что?
— Экспедиция в Новгородские леса, — сказала Лючия. — Искали ящеров.
— Простите?
— По рассказам местных, там водятся крупные водяные твари, вроде крокодилов. Науке пока неизвестные. В прошлом году ездили наши вместе с ленинградцами. Не нашли. Этим летом поедут снова.
Дэвид посмотрел на Аманду.
— Русские байкеры охотятся на болотных крокодилов. Я сдаюсь. Америка к такому меня не готовила.
Лючия рассмеялась.
— Это наш клуб. В Англии джентльмены собираются вместе и пьют виски. А у нас возятся с железом.
Инна провела их к столу.
— Садитесь. Чай простой, чай матэ, лимонад, квас?
— Квас, — сказал Дэвид с видом человека, решившего идти до конца.
— Дэвид, ты даже не знаешь, что это, — заметила Аманда.
— Тем интереснее.
Через минуту на столе появились стаканы, тарелка с пирожками, печенье и какие-то солёные сухарики. Несколько членов клуба подсели ближе. Лючия заняла место у края стола, Полина — рядом с Амандой. Инна осталась стоять, листая свою папку, но явно слушала каждое слово.
— Итак, — сказала Лючия, — вы хотели увидеть советских людей вблизи. Вот они. Самая демократическая публика. Рабочие, инженеры, артисты, бывшие фронтовики, студенты, один профессор математики, два цирковых каскадёра и один человек, который утверждает, что умеет чинить любой двигатель, если ему не мешать.
— И что вы здесь делаете? — спросила Аманда.
— Всё, что делают люди, когда любят машины, — ответил мужчина с седыми висками. — Ездим. Чиним. Спорим. Соревнуемся. Ломаем. Снова чиним.
— Гонки? — оживился Дэвид.
— Гонки тоже, — сказала Инна. — Но не только. Есть триал.
— Это что?
Один из молодых парней, рыжий, с веснушками, подался вперёд:
— Это когда надо проехать там, где пешком-то не всякий пройдёт. Камни, брёвна, канава, подъём, грязь. Главное — не скорость, а умение.
— То есть родео на мотоцикле, — сказал Дэвид.
— Если хотите, — согласился рыжий. — Только бык железный, а виноват всё равно ездок.
Засмеялись.
Аманда отпила квас и неожиданно обнаружила, что напиток странный, кислый, но приятный.
— А правда, что вы работаете для кино? — спросила она Лючию.
— Иногда. Трюки, погони, сцены с мотоциклами. Если нужно, чтобы герой красиво ушёл от погони, разбил витрину и остался жив — зовут кого-нибудь отсюда.
— Или если нужно, чтобы актёр не убился, изображая героя, — добавила Инна.
— Ну и улучшаем помаленьку — сказал все тот же рыжий — у нас тут полно людей с руками и головой. Кто-то придумает что-то удачное — крепление, подвеску, карбюратор, раму для коляски, защиту от грязи, — и можем и сами на своих машинах сделать, и даже предложить заводу в Подольске, где мотоциклы выпускаются. Случается, что завод берёт в серию — ну а нам, плата за рацпредложение. А иногда ругается и говорит, что мы сумасшедшие. Но мы не в обиде. Тем более что и завод часто предлагает нам, когда у них что-то улучшить — испытать и дать свое мнение.
— В Америке фирмы тоже любят сумасшедших, если они приносят прибыль, — сказал Дэвид.
— У нас любят, если они приносят пользу, — сказала Полина.
— А если и прибыль, и пользу?
Инна впервые улыбнулась широко.
— Тогда это уже почти идеальный советский гражданин.
Разговор стал легче.
Аманда всё ещё ждала подвоха: вопроса о капитализме, об атомных бомбах, о расизме, о войне. Но вместо этого её спрашивали о дорогах Айовы, о том, ездят ли американские девушки на мотоциклах, правда ли, что у каждого фермера есть собственный грузовик, и можно ли купить подержанный "Харлей" дешево, если хозяин погиб или разорился.
-У нас тут целый музей есть — мотоциклы немецкие, французские, чешские, итальянские — в основном, трофеи с войны, вся Европа. Не просто для коллекции, а для интереса — посмотреть на разные технические решения. Вот только ваших — мало. У каждой марки ведь куча моделей и модификаций есть — так, БМВ только в нашем ангаре, полтора десятка разных. А "Харлеев" — две штуки всего. Хотя мы слышали, что варианты есть, и для гонок, и для дорог, и для армии. Вот скажи, американец, ты на "Харлее" гонял? А хочешь, мы тебя на немце прокатим, или на нашем "иже" — и после расскажешь, в чем отличие?
Дэвид быстро оживился и начал рассказывать про американские шоссе, бензоколонки, придорожные кафе и про одного знакомого, который уверял, что мотоцикл — единственная честная машина, потому что не скрывает, что хочет тебя убить.
— Хорошо сказал, — одобрил седой мужчина. — Запишем на стену.
— А у вас, — спросила Аманда, — власти не боятся таких клубов?
В зале стало чуть тише. Не напряжённо, но внимательнее.
— Боятся чего?
— Ну... людей, которые собираются сами. Ездят куда хотят. Имеют свои правила.
Рыжий парень фыркнул, но Инна подняла руку, и он смолк.
— У нас есть устав, регистрация, помещение, техника на учёте, соревнования согласованы. Мы не банда. Если кто-то хочет быть бандой, ему не сюда.
— А если кто-то хочет просто свободы? — спросил Дэвид.
Лючия посмотрела на него с интересом.
— Свободы от чего?
— От начальства. От правил. От того, что тебе говорят, как жить.
— Тогда он быстро разобьётся, — сказала Инна. — На дороге человек без правил долго не живёт. Свобода — это не когда нет правил. Свобода — это когда ты умеешь ехать сам и отвечаешь за то, что делаешь.
Аманда записала эту фразу в памяти. Полина заметила это и тихо сказала:
— Хорошая цитата для дневника, да?
Аманда покраснела.
— Может быть.
— Записывайте, — сказала Инна. — Только фамилию правильно: Бакланова.
Дэвид уже оглядывался на мотоциклы у раскрытых ворот.
— А можно посмотреть ближе? На ваш "музей"?
— Можно, — сказала Лючия. — Но руками ничего не трогать без разрешения. Здесь это почти как чужую лошадь хватать за узду.
Они вышли обратно во двор.
У одного из мотоциклов с коляской стоял огромный мужчина в тельняшке и объяснял что-то двум молодым парням, тыча пальцем в двигатель. Увидев Лючию, он мгновенно выпрямился.
— Товарищ Смоленцева!
— Не начинай, Клим, — сказала она. — Покажи гостям машину.
— Это М-75, — с гордостью сказал Клим. — Переделан под дальние дороги. Усиленная рама, дополнительный бак, багажные крепления, защита картера. До Ленинграда и обратно — без капризов.
— А до Новгородских ящеров? — спросил Дэвид.
— До ящеров тоже. Если ящеры не испугаются.
Аманда засмеялась.
И вдруг поняла, что уже несколько минут не думает ни о Сталине, ни о бомбах, ни о том, следят ли за ними. Перед ней были люди, которые спорили о карбюраторах, пили квас, мечтали о дальних дорогах, боялись испортить хорошую деталь и гордились тем, что могут проехать там, где другие завязнут.
Не чудовища. Не винтики. Не плакат. Люди.
— Так, — сказала Инна, выходя во двор. — А теперь главный вопрос. Кто из американских гостей хочет прокатиться пассажиром?
Дэвид поднял руку сразу. Аманда — через секунду.
Полина засмеялась:
— Вот теперь вы действительно увидите советскую жизнь вблизи.
Лючия поправила перчатки и сказала совершенно серьёзно:
— Только предупреждаю: после первой поездки люди делятся на две категории. Одни больше никогда не садятся на мотоцикл. Другие начинают мечтать о собственном.
— А третьи? — спросила Аманда.
— Третьи вступают в "Третий Рим", — сказала Инна. — Но иностранцев мы пока принимаем только почётными гостями.
И добавила, взглянув на платье Аманды:
— Только тебе, лучше в коляску. Или на мотороллер. У нас потому девушки и ездят на мотороллерах — в юбках. По городу, по асфальту — даже удобнее: и устойчивей, и меньше забрызгивает. Ну а если за город, по проселку — тогда только мотоцикл, и кожаные штаны.
Тот же день вечером.
— Папа, мама, это было просто чудесно! — с восторгом говорила Аманда — меня ещё никогда не катали на мотоцикле. Это совсем не как в машине. Там ты сидишь внутри, за стеклом, а тут — ветер прямо в лицо, мотор ревёт под ногами, дорога летит навстречу, и рядом несётся целая стая таких же всадников! Как Дикая Охота у Эндрю Нортон!
За окнами светилась огнями вечерняя Москва. Не так ярко как Нью-Йорк — но красиво, спокойно и уверенно. Дэвид, развалившись в кресле, мрачно кивнул:
— Образ точный. Гонка по средоточию Зла в окружении падших ангелов ада.
— Дэви!
— Что? Может, не все они агенты НКВД... или МГБ, как Полина сказала, это теперь называется. Но пару агентов среди прочей публики там наверняка держат. И сейчас грозный комиссар на Лубянке читает рапорт: "Американская девочка смеялась, американский юноша задавал провокационные вопросы, но квас пил".
Джулия Смит, ещё не до конца оправившаяся от тревоги, сжала руки.
— Нам было совсем не смешно. Мы вернулись, вас нет. И Полины нет — которая обещала вас занять "так что не будет скучно", но не объяснила внятно, что собирается с вами делать. По оставленному номеру — у Лючии телефон берет то ли секретарша, то ли прислуга.
— Я уже собирался звонить в посольство, — сказал Роберт. — и тут мне звонит сама миссис Лазарева. Говорит, что всё в порядке — и через полчаса встречайте ваших детей у подъезда.
-Вот! — воскликнул Дэвид — агенты НКВД, что прослушивали этот телефон, тут же доложили ей о вашем интересе!
-И она нас не обманула — заметила Джулия, — через полчаса, даже раньше, к гостинице подъезжает целая орда на мотоциклах. А среди них — мои дети.
Аманда рассмеялась.
— Но это было великолепно! Папа, мама, они вовсе не страшные. И совсем не ненавидят нас.
— Кстати, — сказал Дэвид, — знаешь, что ответил мне тот бородатый русский, который меня вёз? Я спросил, почему они не орут нам про американских империалистов. Он сначала удивился, потом сказал: "Зачем орать и ненавидеть? Когда на нас нападут — будем воевать. А кулаками до драки машут — лишь трусы и слабаки!"
