Офелия смотрела на камень в каком-то странном, гипнотическом дурмане. Он производил на неё непонятное, пугающее впечатление, словно тяжесть легла на сердце и барабаны застучали в ушах. Усилием воли она отвела взгляд.
— Но, — внезапно пролепетала она, проклиная себя за свой длинный язык. — Разве колдуны не защищают свои сокровища от простых смертных? Должно быть, оно смертельно опасно....
Едва сказав это, она побледнела. Побоев не избежать... Но гасконец лишь молча посмотрел на неё, его лицо было серым.
— О да, ты права, маленькая шлюшка, — хохотнул он. — Да... когда мы вошли туда...
Его глаза были странно пустыми, а губы кривились, словно черви. Офелия отшатнулась от этого зрелища, словно от удара. Никогда, никогда она не видела Аспарзио таким. Голос его стал странно тихим, почти угасающим.
— А там.....
Треск и рёв раздался снаружи. Громадный особняк одного из вельмож рухнул, подточенный огнём. Ломались громадные поперечные балки, оседала крыша, рушили стены. Раздирающий треск словно вернул Аспарзио в чувство. Но глаза его остались такими же пустыми.
Некоторое время южанин молча смотрел на камень в руке, слегка раскачиваясь.
— Плохо, что кровь пролилась на него, плохо.... — пробормотал он, подобрал плащ и протёр им кристалл.
Кровь с плаща ещё больше измазала его, густой запах снова ударил Офелии в нос. Гасконец спрятал камень за пазуху. Он кусал губы. Офелия поняла, что усилием воли он вернул себе самообладание. Пот струился по его лицу. Одной рукой он вытащил длинный, блеснувший в темноте нож, второй — снова взял гречанку за руку. Пальцы его были холодными, словно лёд.
* * *
Он медленно приоткрыл дверь.
— Нет, пока никого нет.... — его губы шептали словно против воли. — Но ведь кувшин разбился, да.... Они придут, придут, я чую это.... Шакалья отрыжка!
Резня перед домом уже утихла. Особняк напротив превратился в ярящийся, гудящий костёр, выбрасывающий к небу клубы пламени и снопы золотых искр. На мостовой валялись трупы. Аспарзио потащил невольницу вниз по улице, куда-то прочь от золотого пламени, во тьму. На миг он показался ей чудовищем, выходцем из преисподней, порождением дурного сна, волокущим её во мрак и тьму внешнюю. Видение было настолько ярким, что против воли она споткнулась и с внезапной яростью вырвала запястье у обезумевшего владельца. Боль и безумие кругом помогли ей ясно мыслить. Резня, восстание, поджоги, грабежи.... или сейчас она сможет сбежать от ненавистного гасконца, или никогда!
Едва только его цепкие пальцы соскользнули с её тонкого запястья, как она побежала вниз по улице, прочь от багряных костров, во мрак. Только бы успеть проскользнуть вон в те угольно-чёрные, будто залитые смолой улочки, и ему никогда уже её не найти, никогда.... О том, что будет дальше, бритунка не задумывалась. Слишком ярко перед её глазами стояли сцены боли и унижений....
Но нет — внезапный удар в спину заставил её покатится по мостовой, из прокушенной губы потекла кровь. Солёная...
Аспарзио стоял над ней, как настоящий демон из Преисподней. Весь его бок промок и был залит чём-то тёмным. В ладони зажат нож. Он со звериным выражением ярости и ненависти смотрел на неё. Его руки тряслись.
— Хочешь, чтобы меня прикончили одного, сука?! — взревел он.
Пинком ноги гасконец перевернул её на мостовой. Она охнула от острой боли в боку.
— Хочешь, чтобы демон сожрал меня, а ты сбежала, продажная стерва?!
Он поднял её за волосы, заставляя скулить от страха. Его холодные пальцы впились в её шею, сжав её так сильно, что Офелия содрогнулась. Он отпустил её и одновременно ударил кулаком по лицу, задев лишь вскользь — у девушки подкосились ноги. Но даже так удар заставил вспыхнуть огнём скулу и звёзды вылететь из глаз. С разбитой губы потекла кровь.
— Хочешь, чтобы я подох, мерзкая тварь?!
Он резко обернулся. Лицо его было безумным.
— О, я знаю, он идёт, идёт за мной.... Не нужно было разбивать тот кувшин. Демоны всегда охраняют сокровища.... ха-ха-хаа....
Смех его был клекочущим, а лицо перекосилось, словно лик одного из языческих божков.
— Но я обману его, обману... — шептал он куда-то во тьму. — Искупаю камень в твоей крови! Демоны любят девичью кровь... А потом убегу... заберу коня у Тартареса...
Пугающая ухмылка исказила его лицо. Он шагнул к валяющейся на мостовой рабыне. И в этот момент что-то огромное, чёрное упало на него из тьмы.
Оно рухнуло прямо с небес, смутно похожее на человека — но его несли громадные крылья. Ледяной мороз прошёл по коже девушки, словно дыхание с заснеженных гор. Вспыхнуло два багровых рубина — пылающие глаза. Аспарзио покачнулся. Сверкнувшие клыки вонзились в шею грабителя. Хлынула кровь. Она текла и текла, заливаясь ему за шиворот, струями, чёрными в ночи... Его ноги подкосились, и он рухнул на колени. Нож выпал из его руки и зазвенел по мостовой.
Неожиданно ночь породила ещё одну фигуру. Плечистый великан с мясницким топором материализовался из тьмы. Он тяжело дышал, волосы слиплись у него на лбу, лезвие топора был окрашено красным. На боку болтались пустые ножны — видимо, клинок переломился или был утерян в бою.
— Аспарзио! — громыхнул гигант, с удивлением вглядываясь в покачивающуюся на коленях фигуру. — Клянусь грудями святой Бригитты, вот уж не ожидал....
Голова грабителя повернулась вокруг своей оси. Демон, растворяющийся во мраке, с противным хрустом и нечеловеческой лёгкостью отвернул голову бывшего хозяина Офелии. И с заливистым хохотом, подобным хохоту гиены, швырнул её в незнакомца. А затем его приплюснутая, чёрная голова с пылающими алыми глазами обратилась в сторону Офелии. Кровь клокотнула в её горле, дыхание перехватило. Касалась ли она камня? Не попала ли её кровь на камень, когда избивал Аспарзио? Её сердце пропустило удары. Она помнила движения демона — нечеловечески быстрые, неуловимые. Ни один человек не успеет....
И в этот миг упал топор. Он рухнул с небес, угрюмо сверкая в свете пожаров. И пробил спину демона. Тварь из Преисподней развернулась, яростно ощерившись. Могучая рука незнакомца сомкнулась на её шее, удерживая кошмарную пасть на расстоянии от себя. Громадные крылья вспороли воздух. Человек и монстр покатились по мостовой — и что было дальше, Офелия не разглядела. Она лишь увидела, как великан, сплюнув кровь, подымается, а топор в его руках стал ещё краснее.
Руководствуясь непонятным порывом, она на коленях, не вставая, подползла к сразившему демона великану. Его лицо в кровавых отблесках костров показалось ей знакомым.
— Кормак?! — изумлённо воскликнула она, когда он хмуро отбросил слипшиеся от пота волосы с лица.
Лицо северянина просветлело.
— Офелия? — рокотнул он. — Эта тварь прикончила Аспарзио. Мы сегодня обчистили одного чародея, а, как известно, колдуны крепко держатся за свои сокровища. Клянусь святым Георгом, порой они могут дотянуться до ограбившего их негодяя даже после смерти!
Сказав эти слова, он запрокинул голову и захохотал своей собственной шутке.
— Во имя кареты Сатаны, — пренебрежительно пихнул он труп Аспарзио ногой. — Говорил же я этому шакалу — не стоит брать ничего, что лежит рядом с жертвенником! Но эта жадная свинья таки позарилась на камень.
Хмыкнув, Кормак взвесил топор в руке. Его взгляд обратился на притихшую Офелию.
— Что будешь делать? — весело поинтересовался он. — Чёртовы наймиты могут добраться и сюда. Лучше бы тебе спрятаться в одном из домов. Жаль, конечно, что Аспарзио сдох....
— Он хотел отдать меня демону! — внезапно прорвало девушку.
— Да, он всегда был скотиной, — охотно согласился ирландец. — Славная свинья Аспарзио. Небось хотел убраться из города пораньше, пока демон до него не добрался? Паршивый дурак. Эти твари могут преследовать добычу не хуже волков в Шотландии, много лиг.
И тут в Офелии что-то лопнуло. Она опёрлась ладонями о перемазанную в крови людей и демонов мостовую и зарыдала. Всхлипы вырывались у неё из груди вперемешку со словами.
— Возьми меня с собой, — умоляла она. — Я знаю, ты не такой подонок, как Аспарзио... Куда мне идти.... я не знаю... завтра меня опять продадут, и новая тварь будет днями измываться надо мной...
Кормак хмыкнул. По его мнению, мир вообще был достаточно паршив, чтобы давно не удивляться этому. Но вид хорошенькой полунагой девушки, взирающей на него умоляющими глазами, что-то затронул в его сердце.
Дикарь нахмурился.
— Я еду на запад, занимаюсь то воровством, то наймом, то грабежами, — сумрачно пояснил он. — Боюсь, такая жизнь не для беспомощных девушек вроде тебя.
— Хуже мне не будет! — в отчаянной мольбе простёрла она к нему руки. Отвези меня на запад, куда угодно из этого проклятого города. Я пойду с тобой на край света, и даже когда ты доберёшься до огненных океанов ада, буду ублажать тебя по ночам!
Кормак хмыкнул.
— Так или иначе, я собирался убираться отсюда. Может, подамся в Сирию, а может, в Египет. Так и быть, заберу свою лошадь из трактира, если его ещё не подпалили чёртовы ублюдки. Черныш вполне увезёт нас двоих.
Офелия уронила голову в ладони и разрыдалась.
46
Тихонова Т.В. Ингальф и Крысиная Голова 18k Оценка:8.23*4 "Рассказ" Фэнтези
Он всё время облизывал сухие губы. Отпивал глоток из высокого медного бокала и доливал в опустевший бокал из графина. Графин стоял в шкафу за спиной. Этот шкаф красного дерева с затейливыми инкрустациями в виде драконов, птиц с девичьими прелестными головами, с павлиньими хвостами и хищно сжатыми когтями принадлежал ещё его отцу. Отцу его отца. Отцу того отца. Брр... Тьма веков окутывала имя того, кто его сделал. Но как бы хотелось знать, кто автор этого создания...
Ингальф Мёрдок покосился на него. Обычный шкаф. Скруглённые углы, толстое желтоватое стекло овальных дверок, метра полтора в высоту, в ширину плеч обычного взрослого оникейца. Ножек нет, и сам шкаф точно вырезан из одного куска дерева вместе с полками, стёкла будто растут из пазов. И Ингальф никогда не слышал, чтобы они дребезжали... вот, пожалуй, и все необычности. Да... И то ли оттого, что ножек нет, и шкаф врос от древности в пол, то ли по причине хитрости его создателя, сдвинуть с места его никто не мог...
Ингальф подошёл к окну. Короткий осенний день подходил к концу. Моросил дождь. В горах, которыми со всех сторон окружена Оникея, наверное, теперь ляжет снег. Перевал, единственный ведущий во внешний мир, скоро перекроет многометровыми заносами до весны. Город, и так не густо населённый, опустеет совсем. Вон... от богатых кованых ворот оружейника Кикколаса отъезжает последняя телега. Сытая двойка толстозадых мохноногих тяжеловесов еле трогает с места. Кикколас-старший едва взглядывает на городскую ратушу, возвышающуюся на один этаж над другими домами, и тут же отворачивается, заметив в окне молодого Мёрдока, младшего сына головы города. Сам голова прошлой осенью сгинул в горах, отправившись на охоту. Старший его сын с семьёй уехал из этих мест ещё раньше. Оставались младший, горбун и пьяница Ингальф и молодая Рулейда, мачеха. Городской Совет взял на себя управление городом, не решившись выгнать этих двоих на улицу. Дело было к зиме, да и тело отца не было найдено...
Ингальф толкнул раму высокого стрельчатого окна и, щурясь от секущего ледяного дождя, крикнул:
— Не ходи, Кикколас. Видишь, заволокло перевал?! Метель в горах!
— К ночи перейду, успею ещё! — коротко ответил старик и поднял ладонь в знак прощания. — До весны, парень...
Последние слова долетели слабо из-за налетевшего ветра. А Кикколас дёрнул нетерпеливо вожжи:
— Нно! Пошшёл!
Голос его раскатился эхом по пустынной улице. Старик в добротном плаще на рысьем меху, в кожаных ботах на толстой подошве размашисто шагал за телегой, повязав чёрный платок вокруг головы узлом назад на манер местных угольщиков. Лисья шапка его была зажата подмышкой. Жаль под дождь её. Хорошая лиса, чёрная, с огненным палом по брюху. Редкая. Такую можно только в этих местах сыскать. "Вот выйдем за город, ближе к горам... а там уже и снег, холодает-то как быстро, ветер с северных отрогов студёный... там шапку и надену...", — думалось Кикколасу.
Ингальф тоскливо усмехнулся, зябко поёжился в своей волчьей, мехом вовнутрь, куртке, и отвернулся, мутными глазами уставившись на шкаф. Светло-карие, почти жёлтые, они зло сузились — графин был опять полон.
Горбун покачнулся в раздумье на красивых длинных ногах, обтянутых толстыми шерстяными гетрами, такие вязали обычно здешние женщины из тёплой козьей шерсти. Кожаные домашние боты, меховые внутри, тёплая куртка, шерстяной домашней вязки свитер... едва согревали. Угли еле тлели в камине. Огонь лениво облизывал огромные поленья, почти не давая тепла. А рука сама тянулась к графину. И в который раз насмешливый голос, давно поселившийся внутри него от одиночества и обиды на своё уродство, ему говорил: "Смотри-ка, опять полон!".
В первый раз попробовал его содержимое Ингальф, когда пропал отец. Прошлой осенью. Уже стоял сентябрь. Рыжие от густо разросшегося охрянника горы в те дни отливали золотом под лучами словно обезумевшего солнца. Небо пронзительно синее, такое редко бывает в здешних местах. В детстве Ингальф очень любил такие дни — можно гулять в саду с матушкой и братом.
Но мама умерла давно от сухотки. Старший брат, Ойдо, уехал из Оникеи на равнинные земли сразу после этого. А ещё через три месяца отец привёл в дом мачеху. Рулейда была красива и умна. Вследствие этого почтительна к отцу и снисходительна к горбуну-сыну. Жили они поэтому вполне сносно, то есть, почти не замечая друг друга в большом опустевшем доме...
К вечеру того памятного дня, когда пропал отец, ветер неожиданно сменился. Пошёл дождь. К ночи дождь сменился снегом. Как сейчас. А к утру охотники вернулись замёрзшие и злые. Проплутав по западному склону несколько часов подряд, они так и не нашли отца. Только следующим летом на обрыве был найден обрывок его куртки. Его, потому что только у него была такая — из шкуры красной рыси...
Ингальф решительно откинул маленький кованый крючок дверцы и взялся за прохладное горло графина. Ему всегда чудилось в такие мгновения, что кто-то удовлетворенно хмыкает, глядя на него. Его внутренний голос огрызался с кем-то: "Не твоё дело, Крысиная Голова... Заткнись, Крысиная Голова... ". И тогда Ингальфу казалось, что он сходит с ума. Кто этот Крысиная Голова? Почему его собственный внутренний голос называет неизвестные ему самому имена? Ледяной холод тёк промеж лопаток в такие минуты.
Это были редкие случаи, когда рука его ставила графин на место. Закрывала шкаф. И в скрипе закрываемой двери слышался язвительный чей-то голос:
— О-о-о, и-и-ишь ты.
Это "ты" звучало коротко, как выстрел, совпадало с щелчком замка, и Ингальф, мотнув раздражённо головой, быстро выходил из комнаты. Шкаф стоял в столовой у входа, возле "тёмной" стены — туда никогда не падали солнечные лучи.
Сунув ногу в стремя, легко подбросив укороченное, но сильное тело, Мёрдок-младший взлетел в седло. Конь, его любимец Слай, нетерпеливо переступал тонкими ногами, всхрапывал и дёргал узду, просясь из полутёмной конюшни на волю.
