Это Ханс понял.
И расправил плечи.
— Мадам Барбара, я буду рад помочь вам.
— Нет-нет. Не мне. Шарлотте и Карлу. А все остальное — потом.
И с этим граф был полностью согласен.
Поздно вечером, откинувшись на подушку, и глядя в потолок своей комнаты в посольстве, он сжимал в руке медальон с лицом Марии-Антуанетты — и улыбался.
Впервые за долгое время он мог улыбаться.
У него был сын. У него была дочь... пусть не его, но дочь любимой женщины, почти его дочь! У него была надежда, было будущее!
А за Марию-Антуанетту он еще отомстит. Не Друэ, что там этот поганец! Тем, кто приговорил его любимую к смерти! Комитету!
Когда его величество Людовик Карл Семнадцатый придет к власти, Ферзен лично проконтролирует, чтобы никто не сбежал. И его душа успокоится.
И душа Марии-Антуанетты — тоже.
Все не напрасно!
Какое же это счастье!
* * *
— Светлейший...
Наполеон явно мялся.
Потемкин посмотрел на него вполне благосклонно.
— Ты проходи, Левушка. Случилось чего?
— Нет, ничего, просто мы же скоро на штурм пойдем...
— Стамбул брать надо. Хотя б на нашем берегу, уж второй берег — пусть его... пока.
Наполеон кивнул.
Понятно, пока — так пока, на его век турок хватит. Но сейчас он не о том.
— Потери большие будут, ваше...
— Ты без чинов, Левушка. Или придумал чего?
Наполеон кивнул.
— Есть у меня идея. Когда я во Франции жил, там как раз опыты ставили, а моя подруга, она очень интересовалась, и мне рассказывала...
— Подруга-то симпатичная? — хохотнул Светлейший.
— Что вы! Девочка еще совсем! — Наполеон густо покраснел, подтверждая версию Потемкина, но лезть в личные дела Григорий Александрович не стал, а вот чем интересовалась подруга — спросил.
Получил на руки и идею, и чертежи.
Потом подумал, повертел так и этак...
Вызвал Суворова к себе.
Подумали мужчины, посидели... а ведь может, МОЖЕТ оно сработать! Главное все правильно сделать!
— Выгорит — в лепешку расшибусь, но будет тебе следующий чин, — пообещал Потемкин.
Наполеон кивнул.
Он тоже в лепешку расшибется. У него и так уже, и чин, и награды, и землю обещали... как тут не постараться для новой родины? Пусть видит — не абы кто на русскую землю пришел, он — достоин!
Какими взглядами обменивались Суворов и Потемкин, он не видел. А мужчины явно радовались, что вот это сокровище к ним в руки попало.
Был бы он на стороне турок, то-то бы наплакались все!
Берем!!!
* * *
— Боже мой! Это... восхитительно!
Екатерина едва не свернула шею — крутилась перед здоровущим псише, оглядывая себя то справа, то слева — и нигде не находила недостатков! Платье совсем не походило на ее обычные наряды, но как же оно ей шло!
Глубокий вырез был аккуратно затянут нежным золотистым кружевом, через которое вроде и все было видно, но интриговало и манило. А главное — и показано все, и морщинки закрыты. Что уж... не двадцать лет! К сожалению. А чтобы кружево лучше смотрелось, Варя дополнила его бархоткой с крохотным золотым сердечком. И черная лента подчеркнула и белизну кожи, и теплый отсвет кружев на пышных императорских плечах.
Ткань рукава разлеталась изящными складками, показывала вставки из того же кружева — и аккуратно прилегала к запястью, чтобы не соскользнуть. Жемчужная пуговица манжета крепко удерживала его на месте.
Варя сшила платье с драпировкой по диагонали, таким образом выделилась грудь, а вот животик и бедра, напротив, оказались скрыты. Тут главное правильно расположить складки ближе к боку, и ткань выбрать подходящую. Варе это удалось.
Золотистый шелк мягко драпировал, ниспадал красивыми складками, подхватывался с одного бока красивым бантом.
— Можно сидеть, стоять, лежать — модель на это рассчитана. Если позволите, — Варя, которая считала, что лизоблюдства много не бывает, — кивнула личному сапожнику императрицы, и тот поднес еще и туфельки в тон. С такими же бантами, того же цвета. А что?
Делать — так все вместе!
— И украшения для волос, — велик ли труд сделать несколько бантов и лент? Для Вари с Дашей — посильно. Правда, и провозились они чуть не месяц, но получилось-то идеально!
Вон как клиентка смотрит!
— Одну секунду, государыня!
Варя ловко подколола еще одну складку.
— Вот, это лучше так. Сейчас, бант подошью — и можно забирать. Дозволите подарить?
Екатерина только головой покачала.
В этом платье она лет на пятнадцать стала моложе выглядеть. И сразу откуда-то стать появилась, и улыбка такая...
— Дозволю. Неужто сама ты?
Варя улыбнулась снизу вверх, подшивая бант.
— Государыня, так можно ж меня и тут в комнату посадить. Я все равно сошью, и не хуже. Сама увидишь!
Екатерина УЖЕ видела.
Она сама любила создавать для себя фасоны платьев, и человек, который смог ее понять, смог подчеркнуть то, что хотела и она, смог...
— Мадам ВАрвара, мне вас надо в личные портные брать.
Варя сверкнула глазами. Вот, с подачи Шарлотты-то, все стали ее так и называть. Но ругаться же на императрицу не полагается, да? Хотя она явно наслаждается ситуацией.
— Это лучше Дашеньку, она моя правая рука. А то не поймут, наверное. Но и я могу.
— Ты модный дом хотела? — сощурилась Екатерина.
— При условии, что самые красивые и эффектные модели будут для императрицы. А потом уж для подданных, — уточнила Варвара. — Скажем, сначала только ваше, а всем остальным только через полгода — год, как утвердите? Все равно ж подражать будут?
А вот это Екатерина понимала.
— А пожалуй. Княгине как-то и заниматься таким неуместно, но вот Даша твоя... встань, Дашенька. Ты откуда?
Ответ был продуман заранее.
— Я, ваше императорское величество, у Прозоровских росла, меня еще старый князь на волю отпустил. А как барыня Варвара приехала, так я с ней и отправилась.
— Предана, значит?
— Да, — вот тут Даша посмотрела уже прямо. — Больше жизни, ваше императорское величество.
— Ты словами-то такими не бросайся. Когда я барыню твою в Сибирь сошлю, что делать будешь?
— С ней поеду, ваше императорское величество, — даже удивилась Даша. — Чай, и в Сибири люди живут?
— Ну-ну... разрешу я модный дом открыть. А хочешь, Дашенька, замуж тебя выдадим?
— Ничего не надобно мне, дозвольте, ваше императорское величество, при барыне моей остаться. А уж она и решит, что далее делать.
— Я тебе дворянина могу найти. Не хочешь? Разрешаю, отвечай честно, не прогневаюсь.
Даша и ответила, как умела.
— Ваше императорское величество, у меня муж уже есть. А другой мне никто не надобен. Муж есть, сын есть, барыня моя есть... счастье же!
И столько искренности было в синих глазах, что Екатерина ей поверила.
И правда — счастье.
— Вставай, Дашенька. Будет вам модный дом, верю, и про меня не забудете.
— Ваше императорское величество!!!
Екатерина улыбнулась.
Она себе невероятно нравилась. Давно уж так не получалось.
А как она придворным в этом наряде понравилась! Один восторг!
Екатерина улыбалась. Она знала, Прозоровская свое слово сдержит. Первые платья — ее. А через полгода — год и модный дом откроется, только вот швей подберут хороших, кружевниц, перчаточниц... да много кого!
А пока для императрицы будут шить. В индивидуальном порядке!
Екатерина провела ладонью по шелку платья и даже зажмурилась от удовольствия.
Идеально!
Кажется, княгиня Прозоровская... то есть графиня Суворова — немного гений. А за это ей можно много чего простить.*
*— лично столкнулась с портнихой, которая не только идеально шила, почти без примерки, но и ВИДЕЛА, что пойдет человеку. Могла полностью подобрать гардероб лучше любого 'модного приговора'. Их единицы, но они — есть! Прим. авт.
* * *
— ... приговаривается к казни!
Филипп стоял молча.
А что тут скажешь?
Так вот и заканчивается твоя жизнь, гражданин Эгалите, а до того Луи Филипп Жозеф, герцог Орлеанский. За что?
За сына.
Который бежал из Франции, и упал к ногам его величества Людовика Семнадцатого. Пока еще не коронованного, но законного правителя Франции. Признанного Екатериной Второй! И это не шутки, не игрушки! Посол признал, а де Осмонд, морда такая, его не уговоришь, не купишь! Сын сбежал, а Филипп остался, на что-то надеялся... предупреждали ж идиота!
— Приговор будет приведен в исполнение завтра на рассвете! Подсудимый, вы хотите что-то сказать?
Филипп с брезгливостью поглядел на суд.
Хотя... а судьи кто?
Кровь не заткнешь.
Раньше эти твари и взгляда бы на него не подняли. Быдло, подлое племя, негодяи... и он еще был таким дураком, что предал брата. Предал-предал, себе-то не соврешь.
— Она была права.
— Подсудимый?
Филипп с омерзением посмотрел на Робеспьера — и отвернулся. А что ему еще скажешь? Гадкое создание, такое приличные люди известкой посыпают.
Большего от него и не дождались.
А кто — она?
Было у Робеспьера подозрение, но... это — бред! И верить он не собирается никаким гадалкам! Хотя про мадам Изиду уже столько историй пошло по Парижу — исчезнувшая гадалка медленно, но верно становилась одной из легенд. Наряду с Маргаритой, Жанной и Бланкой Бургундскими.
Или Генрихом Четвертым.
Ночь Филипп провел, сидя на окне и глядя на звезды.
А с утра...
Площадь Революции.
Гильотина.
Вот она, мерзкая тварь, которая пожрала уже стольких людей. И которую сегодня накормят его плотью и кровью!
И толпа...
Смотрят, волнуются!
Сволочи!
Как же сейчас Филипп их ненавидел! Всех, ВСЕХ!!!
И Сансона, который стоит рядом с рычагом, улыбается, сволочь!
Филипп сам взбежал по ступеням эшафота. На губах — улыбка, походка легкая, спина прямая... он всем покажет, как умирают короли!
— Ваше последнее желание?
— Пару бутылок шампанского!
Вино доставили, Филипп залихватски опорожнил одну, потом вторую, только вот комок внутри не растворился. Как это так — он сейчас умрет?
И останется небо, солнце, Париж, а его не будет?
Так не бывает...
Но хотя бы сын жив, он отомстит за отца!
Филипп грохнул бутылку об эшафот — и сам встал на колени перед гильотиной. Положил голову на гладкое древо.
Он еще успел увидеть солнце — напоследок.
А потом были только боль и темнота.
* * *
Что должна делать приличная женщина на званом вечере?
Варя сидела в уголочке. Танцевать ей не хотелось, ходить по залу было скучно, она бы вообще сюда не явилась, но поди, поспорь с императрицей. Сказано — надо вливаться в общество, вот и приходится.
Варя сидела, черкала грифелем в блокноте, когда над ухом раздалось воркующее почти голубиное:
— Барбара, мон амур, ты ли это?!
Варя подняла брови.
Барбара?
Кто-то из Парижа?
Нет, вряд ли, другой такой славянской физиономии еще поискать было! От носа-картошки до растрепанных русых волос. Вот как есть — воплощение славянского генофонда.
— Месье?
— Ты меня совсем забыла?
Варя пожала плечами.
— Было, что помнить?
— Барбара а как же наши страстные ночи?! Наши признания? Ах, женщины, вы так вероломны!
Варя уже успокоилась.
Ну, если страстные ночи... это было еще ДО ее появления в теле Варвары Суворовой. Варя с новым интересом поглядела на мужчину.
Он часом, не из Эстонии? Почетный шпрот-тормозистор? Сколько уже — шесть лет прошло, и он только спохватился?
— Ах, наши страстные ночи! — Варя и не подумала понижать голос. Так что окружающие прислушивались с большим интересом. — Как же, помню, и детям рассказывала!
— Д-детям?
— Да, дорогой! И все шестеро мечтают увидеть своего папочку! Ты готов?
Мужчина аж шарахнулся.
— Но... КАК?!
— Один ребенок — твой и еще пять — проценты набежали, — невозмутимо отозвалась Варя.
Что такое проценты тут отлично знали. Грохнул смех.
Мужчина побагровел.
— Кажется, я обознался!
— Креститься надо, ежели кажется, — хмыкнула Варя, и вернулась к своему занятию — записыванию формул в блокнот. Пока остатки алгебры не позабыла.
Минут пятнадцать ей даже дали пожить спокойно. А потом...
— Варвара Ивановна, не так ли?
— Так, — согласилась Варя. Теперь над ней возвышался мужчина лет пятидесяти, вполне симпатичный на вид, крупный, осанистый, в мундире... еще бы разбираться в них! — Мы знакомы...?
Надо начинать учить, упустила Варя этот момент.
— Граф Салтыков, к вашим услугам. Николай Иванович Салтыков.
— Рада знакомству, ваше сиятельство, — согласилась Варя. И замолчала.
Не она подошла, не ей и говорить. И вообще, молчи — за умную сойдешь.
Древняя мудрость сбоя и сейчас не дала, Николай Иванович разулыбался.
— Вашему мужу тоже обещают титул пожаловать. Знаете, варвара Ивановна, императрица от него в восторге...
Варя молча слушала. Не говорила ничего, улыбалась — и только.
Салтыков, как опытный царедворец, блистал красноречием. Он отлично умел говорить много, запутывать людей в своих словах, и когда они наконец соглашались, они уже могли и не помнить, с чего все начиналось. Признаки он отлично знал. Рассеянный взгляд, отстраненность...
Кажется, поплыла?
— Варвара Ивановна, вы со мной согласны?
Ответом ему был рассеянный взгляд карих глаз.
— Молчанье — щит от многих бед,
А болтовня всегда во вред.
Язык у человека мал,
Но сколько жизней он сломал.
— Простите, что? — растерялся Николай Иванович.
— Это восточный поэт, Омар Хайям. Вы хотите о нем поговорить?
— Я... я о нем не слышал.
— Хорошо, мы потом о нем поговорим, ваше сиятельство, — Варя наградила Салтыкова очаровательной улыбкой, и вернулась к блокноту.
Николай Иванович понял, что... нет! Он не проигрывает! Но сейчас надо отступить! Подготовится — и еще раз попробует! Но какова наглость? Его что — вообще не слушали?!
Так оно и было.
Варя просто вспоминала рубаи. Такой приемчик, ее из двадцать первого века. Когда вас пытаются утопить в потоке пустой информации, не надо ее впитывать, осмысливать, думать, чего хотел собеседник... надурить он вас хотел! Неважно, по какому поводу!
Вот и нечего слушать. Лучше нырнуть в себя и искать внутри что-то хорошее.
Есть и другой вариант — послать матом, дать в нос, развернуться и уйти... да много чего можно сделать, чтобы резко оборвать этот поток. Но если нельзя?
Значит — даешь того самого Омара Ха. Эм. Он всегда преотлично справляется. *
*— отсылка к рассказу О. Генри 'Справочник Гименея'. Прим. авт.
Варя его потому и читать начала в свое время! Она вообще стихи не любила, но... интересно стало! Что это за стихи такие, в которых предлагается выпить вина, а затем раздеться и бегать вдоль ручья?
Начала читать — и даже кое-что запомнила.
Интересно, сейчас его уже перевели?
— Вы позволите, Варвара Ивановна?
Варя сощурилась.
Это вообще что — проходной двор?
Над ней стояла дама лет пятидесяти пяти — шестидесяти, и в родне у дамы явно хватало восточных кровей.
