" Я не воинственная женщина и никогда ею не была... Однако, да, я "воин в душе". Я не ищу конфронтации, но я всегда готова. Я не стремлюсь к господству или вызовам... тем более к навязыванию себя или других. Я хочу защитить тех, кого люблю, защитить их права и свои собственные... и защитить свою землю.
Воин внутри меня не полон ненависти. Он никогда не был и никогда не будет. Он трезв, уравновешен, внимателен и молча практикует искусство проницательности, духовной защиты, физической силы и обращения с ножами и мечами. Он наблюдает за мной не для того, чтобы взмахнуть мечом при первом же неверном шаге, а чтобы гарантировать, что невинные никогда больше не будут избиты, унижены или сокрушены жестокостью мира...
Ибо Воин внутри меня пробуждается только тогда, когда Любви угрожают "демоны".
И когда он поднимается, это для того, чтобы держать оборону, сплотить ряды, защитить уязвимых и бросить такой прямой взгляд, что тени отступают! Да, я нежна, но никогда не принимайте мою нежность за слабость...
Ибо если на тех, кого я люблю, нападут, если невинных, будь то людей или животных, попрают, молитвы моего сердца, священные места моих предков или землю, которую я благословляю, тогда я стану бурей! И я не боюсь защищать то, что священно... Мой девиз всегда был и остается... "Si vis pacem, para bellum!"*
А ты, человек Франции, последуешь за мной? Ибо даже если у меня в бою свирепость легионера, у меня нет твоей силы...
Бог не наделил меня телосложением, соответствующим моей решимости. Я женщина, которая остается на своем месте как женщина... но которая ясно поняла, что ее роль не в том, чтобы страдать, а в том, чтобы пробудить в тебе бойца!"
(La Hurleuse de France — YouTube — Автор этого искреннего монолога. ВП )
И я не жалею о том что сделала. Я очень жалею только о том, что я не сделала за эти годы, и позволила Фронде зайти так далеко и причинить столь много вреда. Мне кажется, достаточно было бы еще в 1649 году устранить всего трех человек — двух братьев и их сестру, и тысячи и тысячи человек остались бы живы, страна не была бы разорена войной, мой Монфланкен, и мой дом в нем, монастырь урсулинок и школы, построенные мною, не были бы разграблены, и сейчас никто бы не голодал.
Я много думаю и жалею о том, что не сделала, и прихожу к печальному выводу — в 1649 году достаточно было бы ликвидировать всего одного человека, всего одну женщину — герцогиню де Лонгвиль, и ужасов Фронды не было бы. Именно эта гнусная интриганка, по сравнению с которой Мадам Интрига — герцогиня де Шеврез — невинный младенец, эта грязная puterelle, эта coureuse de ruelle и ее безумные эгоистические капризы и есть главная, и быть может единственная причина Фронды принцев. Да и ее братья-принцы тоже ничуть не лучше. Конде, в 22 года ставший главнокомандующим не за заслуги или военный талант, а в силу происхождения и благодаря интригам сестры. Да, Конде повезло под Рокруа, и эта победа, организованная и обеспеченная другими, в первую очередь Тюренном и младшими офицерами, вскружила ему голову и создала славу непобедимого полководца. Победа при Рокруа превратила Конде из Le Général de la courtine ( генерала занавесок) в национального героя, а последующая измена Франции и переход на сторону Испании сделали его врагом всей Франции и Le Tyranneau de la Cour и L'Ambitieux insatiable ( дворового тирана и ненасытного честолюбца), окончательно превратив его в Les Frondeurs espagnols (испанского фрондера).
У меня были возможности убить их всех, но я ими не воспользовалась, и это самое печальное в этой трагедии. О чем я и жалею. Хотя, как я могла понять в 1649 году что тот, кто усмирил Фронду Парижского Парламента, сам вскоре станет фрондером, а затем и изменником? Наверно это смог бы только Великий Кардинал, но увы, Ришелье давно ушел в лучший мир. А Мазарини... Мазарини оказался хуже, чем о нем думал Ришелье — это мое мнение. Как по мне, то главная вина Мазарини в том, что он пошел на поводу у Анны Австрийской, этой не самой умной и взбалмошной стареющей красавицы, которая за все эти десятилетия, прожитые ею во Франции так и не стала француженкой, и упорно считающей, что не она для Франции, а Франция для нее. Мазарини поддался ее чарам, говорят он ее любовник, или даже супруг. Бог им судья, но его долг первого министра в первую очередь служить стране и нашему юному королю, а вовсе не вдовствующей королеве. Именно Мазарини и позволил Фронде принцев разгореться и разорить нашу страну. Да и так ли уж необходимо было брутально усмирять и унижать Парламент, требовавший вполне разумных вещей, но тут же щадить изменников-принцев?
Но это все уже в прошлом. Все эти годы Фронды Принцев из-за развязанной ими войны у меня не было времени, дабы регулярно записывать всё, что происходило, и часть мелких событий и неприятностей я уже стала забывать. После изгнания испанцев навалились другие проблемы — необходимо было срочно ликвидировать хотя бы самые острые и болезненные последствия войны.
Сейчас, в Сочельник 1653 года, когда я пишу эти строки, эти самые острые проблемы и последствия Фронды и испанской оккупации моего Монланкена уже преодолены. Наш замок, шато Бланкфорт-сюр-Бриоланс, тот самый замок, который я в далеком уже 1639 году подарила своему будущему супругу, и который мы с ним изрядно достроили и укрепили за десять счастливых мирных лет, не был захвачен врагом, никто не рискнул его штурмовать, как впрочем и шато Бонагюй, в котором жила Мари-Жильберта со своими детьми — кузина моего Франсуа, с написания портрета которой и началось наше знакомство. Наши семейные денежные резервы не были потрачены (чего нельзя сказать о запасах зерна и другого продовольствия, которые были съедены полностью уже давно), мы открыли нашу "кубышку", закупили хлеб в других провинциях Франции (частично в Берри и даже у моих родителей), так что именно мои люди более не голодают. Мои люди закончили осенний сев и все осенние работы в немногочисленных оставшихся не вырубленных армиями садах и на виноградниках, и занялись восстановлением разрушенных домов и ферм. Я приказала соседям помогать друг другу в строительстве, и такие работы я даже частично оплачиваю, помогая тем, чьи дома, мастерские и фермы были разрушены полностью. К следующему Рождеству мы сможем восстановить и поголовье скота, в основном закупая его в тех провинциях, которые не пострадали от этой войны. Так что в будущее я смотрю с умеренным оптимизмом — голод моим людям более не грозит, а к следующей осени возьмемся за восстановление разграбленных мануфактур. Но голод более не грозит только моим людям. К моему глуочайшему сожалению далеко не все сюзерены Гиени и Аквитании столь рачительны, предусмотрительны и склонны заботиться о своих людях, большинство из них поступает крайне эгоистично и недальновидно.
Сейчас я веду трудные переговоры с Мазарини и королевскими сборщиками налогов во главе с Кольбером — он хочет получить все налоги, не уплаченные за годы Фронды, и отказывается понимать, что у людей нет денег, что они разорены войной, и не хочет предоставлять отсрочку. Я, добиваясь отсрочки платежа этих налогов, предложила Мазарини выгодную сделку. Я полностью выплачиваю за всех людей моей баронии все налоги за 1650 — 1654 годы сразу, но потом, с 1655 по 1660 год мои люди будут свободны от уплаты всех налогов короне, и у них будет возможность восстановить хозяйства, поднакопить средства, и с 1661 года они будут вновь нормально и без недоимок платить все полагающиеся налоги, как это и было все годы до Фронды и испанской оккупации. Я молю Господа нашего дабы он вразумил кардинала и тот принял правильное решение. Королевская казна пуста, и я очень надеюсь, что Мазарини примет мои условия и не сделает глупость.
В конце февраля 1649 года, уже такого недавнего и вместе с тем такого безумно далекого года, мои мужчины — любимый супруг Франсуа, брат Джон Френсис, наш отец граф де Ла Фер и мой вассал — Жорж де Ла Бастид, вернулись из Англии. Джон Френсис был доволен, ликовал и даже слегка похвастался дома в кругу нашей семьи:
— Я казнил его! Лично! Как и обещал когда-то давно! Я отрубил голову Чарли!
Я удивилась, и спросила:
— И зачем ты руки марал? Палача что ли не было? Вы ведь собирались только проконтролировать, что бы свергнутый Чарльз снова не сбежал и попал на эшафот.
— 30 января 1649 года я обезглавил Чарли в Уайтхолле, где перед Банкетным залом был возведён эшафот. А палача действительно не было. Он или пропал, или его похитили неизвестные в последней попытке спасти свергнутого монарха. В предсмертной речи Чарли заявил с эшафота собравшейся толпе: "Я должен сказать вам, что ваши вольности и свободы заключены в наличии правительства, в тех законах, которые наилучшим образом обеспечивают вам жизнь и сохранность имущества. Это проистекает не из участия в управлении, которое никак вам не надлежит. Подданный и государь — это совершенно различные понятия".
Не понимаю зачем Парламент позволил ему это сделать? За несколько минут до казни Чарли продолжал отстаивать абсолютизм с той же настойчивостью, как и в годы наибольшего расцвета своего могущества. Он был храбр и мужествен, но не мудр, он так ничего и не понял. После свершения казни я поднял голову бывшего короля, и сказал "вот голова изменника". Но толпа на площади перед Уайт Холлом меня не поддержала и не слушала. Она была шокирована — ходили упорные слухи, что бывший король будет помилован в последний миг. Но этого не случилось. А дальше произошло то, чего я вообще не ожидал.
— И что именно?
— Вместо того, что бы как обычно после казни изменника, отрубленную голову нацепить на пику у ворот, представители Парламента забрали и тело и голову, затем пришили отрубленную голову к мертвому телу, чтобы родственники имели возможность достойно проститься и похоронить его. Так мне сказали. Не знаю, родственников я не видел — вся его семья давно покинула Англию. Но сторонники были — я узнал нескольких дам, подруг нашей мамы. Они забрали тело казенного короля и погребли его 8 февраля в часовне Святого Георгия на территории Виндзорского замка. Я наблюдал за ними издалека, стараясь не попадаться им на глаза.
— Я правильно понимаю, что короля пытались спасти, и вы не допустили этого?
— Да, именно пытались спасти, и это мы не допустили этого. Мазарини почему-то в последний момент решил спасти Чарли. Так что если хочешь что бы дело было сделано хорошо, сделай это сам! Вот я так и поступил! — нетерпеливо ответил Джон Френсис.
— Мазарини решил спасти??? — я не поверила услышанному.
— Да, Мари, именно так и было. Он даже послал для этого моих старых друзей. Так что мне пришлось проявить чудеса изобретательности, ловкости и находчивости, дабы их нейтрализовать, особенно д`Артаньяна, он чертовски ловкий малый, едва не заподозрил меня. Наверное, я когда-нибудь запишу эту историю подробно, она весьма занимательна...
— Эх, знать бы все наперед... надо было мне все же позволить Рошфору добить этого гасконца еще четверть века тому, в Менг-сюр-Луаре, в нашу первую встречу! — пошутила мама.
— И зачем это тебе, любимая? Ведь все хорошо закончилось...
Недели две все были счастливы — обещания и клятвы выполнены, король, оскорбивший нашу семью, казнен, убытки, им причинные, мы уже давно компенсировали, Фронда Парламента тоже уже закончилась, но Джон Френсис погрузился в мрачную меланхолию. А еще через неделю он принял решение:
— Я возвращаюсь в Англию!
— Зачем??? — удивились родители.
— Ты ее так сильно любишь? — немного подумав, спросила я.
— Да! — коротко ответил Джон Френсис. — Я вернусь за ней, думаю, я сам справлюсь. Мы ничего друг другу не обещали, но я люблю ее.
— Тогда не медли и поезжай за ней. Привози свою любовь во Францию, у нас тут, особенно в твоем шато, сейчас гораздо безопаснее, чем в Англии. Я думаю, что еще как минимум лет пять или даже скорее все десять, в Англии будет бушевать шторм гражданской войны. А вот когда главные зачинщики погибнут, а остальные устанут, тогда, на миг, на очень краткий миг, и появится возможность восстановить королевскую власть. Важно не упустить этот миг и может быть, нам снова удастся на этом прилично заработать.
И Джон Френсис уехал.
Господи, как же я тогда ошиблась! Вся Аквитания, и вся Гиень, и окрестности моего Монфланкена вскоре превратились поле битв Фронды Принцев, изменивших своей стране и призвавших себе в союзники испанцев — с которыми уже давно шла война, а этим кастильским разбойникам все равно кого и где грабить. У нас дома стало намного опаснее, чем в Англии, в которой казнь свергнутого короля вовсе не привела к умиротворению, но и пламя гражданской войны полыхало уже не столь сильно как годом ранее. Замок Бирон, который я когда-то подарила Джону Френсису, и в котором он почти не жил, несколько раз переходил из рук в руки, становясь то логовом фрондеров, то казармами королевских войск. Ворота всем открывали без боя — так в отсутствии сюзерена решил его управляющий. Не знаю, насколько это было правильно. Замок ни разу не штурмовали и не обстреливали, но имущество внутри изрядно разграбили. Причем грабили все — и фрондеры и роялисты. Черт его знает, может быть в случае штурма там бы вообще только одни руины остались? А так только часть мебели, гобеленов и картин пропала, да еще не званые гости выпили все запасы вина. Сущий пустяк по сравнению с бедами многих соседей.
Мы с Франсуа успели отвести наших детей, а так же детей моей подруги Элизы, к моим родителям в Берри, в шато Ла Фер, и вернулись в Монфланкен защищать наши владения от фрондеров, и тем более от пришедших к ним испанских наемников. Какие ужасы и преступления творит кастильская солдатня, я увидела еще в Каталонии, и стремилась по мере своих сил не допустить такого у себя. Я надеялась использовать в качестве своего главного оплота замок Рокфер (Château de Roquefère), что расположен всего в двух милях от моего Монфланкена — в предыдущие годы этот хорошо укрепленный замок пустовал, хозяева в нем не жили, но замок не был заброшен и был хорошо подготовлен к обороне, а с его сенешалем и управляющим у меня были прекрасные деловые отношения. Но я опоздала, пока мы отвозили детей, владелец замка, Жан II де Рошфор (Jean II de Rochefort), внезапно вернулся, открыто принял сторону бунтовщика Конде и превратил Рокфер в официальную военную базу фрондеров, откуда они нападали на соседей, на королевские войска, а главное мародерствовали и грабили всех крестьян, невзирая кто их сюзерен — фрондер или роялист. А моим хорошим знакомым — сенешалю и управляющему, сохранившим верность королю — чудом удалось сбежать, и они потом возглавили оборону замка Бонагюй, в котором жила кузина Мари-Жильберта. Услышав фамилию "Рошфор" я тогда очень удивилась и не могла понять как правая рука Великого Кардинала, граф Рошфор смог стать на сторону бунтующих принцев. Но все было предельно просто — этот фрондер совершенно другой Жан Рошфор, клан Рошфоров весьма велик и как часто бывает, оказалось, что и в этой семье не без урода, к сожалению.
