Обрадовался зато Середа и радовался совершенно откровенно. И его эта радость заставила улыбаться стоящих вокруг деревенских, словно волна прошла. И у Семенова душа запела, тихонько, тоненько, шепотом, потому как ужасался он наглости артиллериста и его выходкам, но и радовался тому, как лихо, точно и гладко все у товарища получается. Такое же чувство было у Семенова, когда приехавший с города в их деревню молодой учитель взялся на коньках по первому льду ездить. К учителю боец относился с уважением и благодарностью, тот учил читать и писать не только детишек, но и взрослых, 'ликбез' это называлось и был человеком душевным. И когда он летел по трещащему и гнущемуся под ним речному льду, летел легко и так, что казалось — любой может точно так же, Семенов и радовался за него и гордился им и боялся, как бы не провалился смельчак, течение у речки быстрое, не ровен час провалится — и помочь не успеют. Вот и артиллерист так же легко и непринужденно выделывался перед толпой зрителей и был так убедителен, что видел Семенов — верят ему, за немцев принимают. А Середа тем временем морочил головы неглупым селянам так, словно цирковой фокусник из виденного до войны фильма.
И тонкий намек на то, что в зависимости от его рапорта в деревне могут разместить войсковые пекарни, что очень по военному времени полезно было б, а могут просто забрать отсюда всю воду, что крестьянам будет той еще бедой, и предложение КУПИТЬ еду, ЗА ДЕНЬГИ купить и написание расписки и оформление еще каких-то бумажек — все это было самым естественным образом подано.
Середа уверенно водил своих собеседников за нос, не давая им никаких поводов к сомнениям. Как дрессированные собачки в виденном как-то раз во время действительной военной службы цирковом представлении, бандитствующие селяне шли, куда их артиллерист вел. И мало того, они свято в этот момент были уверены в том, что это они облапошивают немца, явно глуповатого и не понимающего, что ему вместо реального какого-то бандита всучивают обыкновенного дезертира-окруженца, который никак этим утром стрелять по немцам не мог, потому как сидел в погребе и что под этим соусом выцыганили у простофили расписку, по которой еще и награду получат, и вместо убыточной отдачи воды поставят в деревню пекарни и подвоз муки, соли и прочего, что на самогонку обменять будет проще пареной репы и харчи отдадут за дефицитнейшие по нынешним временам спички и так далее и так далее, вплоть до доверяния на хранение аж двух велосипедов, что селяне тоже оценили. Они сейчас явно гордились собой и обменивались украдкой такими взглядами, что впору бы было посмеяться над ними, ан Семенову ржать было нельзя. Все на ниточке висит, одна ошибка — и конец всем троим.
Страшно стало до ужаса, когда вдруг Лёха в обморок упал. Стоял, стоял, да и рухнул столбиком. Но и тут хитрый хохол все обернул лучшим образом, назвав Лёху ни мало ни много, а самим землемером! Да кто ж в деревне землемера попробует обидеть?! Покажите такого дурака!
И под этим предлогом Середа добыл тулуп — а вот Семенову за лошадку тулуп не дали, только картошку, будь она неладна. Как мог, боец старался подыгрывать, до конца не веря своему счастью. Но все шло гладко, аж дух захватывало. Уже Семенов с трудом себя сдерживал, чтобы не кинуться с радостью поперед 'батьки' и его самооборонцев напяливать на себя сделанный на манер громадного 'сидора' мешок с харчами, как чертов неугомонный Середа отмочил еще одну штуку под занавес, словно бы невзначай потребовав у селян оружие задержанного бандита. Семенову-то главное было бы убраться поживее, черт с ними, с ботинками и пистолетом, дело наживное, но хохол имел другое мнение.
Непонятно было — то ли артиллериста обуяла преславутая хохляцкая жадность, то ли здравый смысл, говорящий о том, что боеприпасов просто нет почти совсем от слова вовсе, то ли игра тоньше гораздо идет и не может уйти Середа не хлопнув дверью, желательно по морде этим селянам, то ли кураж одолел — этого Семенов сказать не мог, только у него в голове вихрем проносились мысли самого разного вида, от 'ой дурак, завалит же все, а так хорошо шло!' до 'вот же чертяка лихой, а ведь выгорит дело-то!', причем не одна за другой, а вперемежку.
Селян точно та самая жадность подвела — притащили они вместо пистолета такую зачучканную берданку, что чуть ли даже не кремневую. Понятно, хотели вместе с эрзац-бандитом отдать и эрзац-оружие, у Семенова тоже это словечко прочно прописалось, много раз про немецкие эрзацы Уланов покойный рассказывал — табак из дубовых листьев, маргарин из глины и повидло из болотной тины... Видать и тут кто-то знавший немцев по Империалистической оказался и подумал, что сойдет. Всей душой болевший за Середу боец даже как-то и сам обиделся, ну, уж больно наглядный обман получался. И артиллерист не подкачал, он так оскорбился этим наглым надувательством, что хоть кино с него снимай! Ах, как искренне и картинно обиделся артиллерист! Мало молнии глазами не метал и дым носом не шел! И когда он спросил у пленника — его ли это фузея — Семенов не то, что готов был подыграть, он и сам за себя оскорбился, что вместо пистолета такую хреновину притащили! И с радостью и с злорадством прямо так немцу грозному и сказал.
Секунду опасался, что местные его прибьют и усатый и впрямь чуть не поспел, но окрик Середы заморозил всю толпу, не только старшего над самообороной. Ух, грозен был Середа и была за ним, просто всеми печенками ощущалась — настолько свирепая воля и мощь, что испугались местные всей толпой. Вдвойне сильнее из-за того, что только что благодушно все было и лучше не придумать. Как град по посевам ударил!
Сам боец не смог бы потом объяснить, почему заявил, что при нем было 150 патронов, откуда цифра выскочила — убей Бог, непонятно, а вот винтовку назвал вполне осознанно. Лучше винтовка, чем пистолет. Убойнее. Будет винтовка — пистолеты появятся. И сам себе удивился, когда вспомнил, что стоит босой и за доли секунды успел прикинуть — у кого сапоги лучше. Лучше, дороже и новее сапоги были все же у усатого Гогуна, но решил Семенов и бородатого старосту не обойти вниманием — на старосте сапожки были яловые, не такие форсистые, не гармошкой, но прочные, добротные, век сносу не имевшие. А гармошкой голенища — это для форсу, лучше голенище повыше, если по лесам да болотам пробираться. Потому именно на его сапоги бестрепетной рукой нагло красноармеец и указал. Хоть и причитал бородач, ан его односельчанин сразу понял, что немцу вожжа под хвост попала и в воспитательных целях он начальство деревни за прокол и обман накажет, потому важно было умаслить обозлившегося фрица, отделаться малой кровью. Не удержался Семенов и наябедничал арбайтсфюреру взбешенному, что и пилотка у него пропала. На этот раз прилетело начальнику самообороны и его щегольскую фуражку Середа с такой силой нахлобучил товарищу на голову, что красноармеец пискнул и присел отнюдь не притворно.
Неугомонный артиллерист тем временем и винтовку получил и патроны пересчитал и глазами посверкал и носом пофыркал, зло и непреклонно. Опять охолонуло как из шайки ледяной водой пленника, когда Середа вытребовал в усиление конвойного из самооборонцев. Вот это было совсем зря, как подумал Семенов. И потому, что враг будет вооруженный рядом, а бойцы не показывали чудеса выносливости, один раненый, другой сознание теряет посреди площади, третий, как ни крути, по морде и по печенкам наполучал совсем недавно. И куда его потом девать? Этого конвоира? Хорошо еще, если по дороге где Жанаев засадничает. Тогда еще куда ни шло, надеялся боец, что ничего с азиатом не приключилось нехорошего. Ну не мог он быть выдан за немца, рожей не вышел, как говорится.
Впрочем, парень в сером польском френче как раз навьючил на Семенова тяжеленный мешок и думать стало не ко времени. С трудом удерживая себя, чтобы не зачастить ногами, стараясь по возможности побыстрее покинуть эту чертову деревню, гори она огнем, радуясь тому, что вот, еда на спине лежит приятной тяжестью, что вроде все удалось и все опять-таки живы Семенов тронулся впереди остальных. На свободу.
* * *
Степан Гогун, стрелок самообороны
Как дядько Олександр меня погнал с немцами идти, так я внутри аж вздрогнул. Конечно, волнительно это, боязно малость но и почетно. Да и дело то не сильно сложное, но серьезное. Вон старший, Остап, так и то с завистью глянул. А про остальных и говорить нечего, завидуют. Особенно Тодор, с которого дядько Олександр ружье сдернул для немцев. Вот же гад этот москаль... И старосту нашего как обидел, прилюдно такое....
Впрочем, дядько Олександр, похоже, специально спорить не стал. Не любит он старосту. Неспроста, наверное, дядько наш уже сейчас куда как в большем уважении по селу, а что-то дальше станет? А ведь он меня примечает, вот и сейчас отправил. Глядишь, если подвинет старосту дядько Олександр, то и я поднимусь. Не на его место, конечно, но все же... Пора мне уж как-то пробиваться, пора — восемнадцать годов уже. Дед ворчит, что в мои годы он уже женат был, хозяйство свое вел, и дочь уже растил. А мне как?
Мысли перекинулись на Марьяну — пока собирались, успел с ней перемигнуться, знак наш подать — а она в ответ — мол, завтра как обратно пойду — если красную ленточку с узлом на кресте у дороги увижу — то значит у крынички, внизу у садов, вечером ждать будет... Может, и поцеловать разрешит? Вон, другие-то парни и девчата вовсю целуются, я знаю. А моя Марьяша не такая. Говорит, только после свадьбы. Ну и хорошо, мне так оно и любо. И жена будет у меня лучше всех, а то вон бывают, как эта Татолюба, вон даже к немцам и то сразу полезла, у уж если бы как те танкисты на ночь остановились так наверняка бы к себе затащила. Ее уж и по другим селам иные знают. А Марьяна не такая, и мне это по нраву. Вот осенью этой и поженимся, родители наши и так дружат давно, и про нас знают на селе... не все знают, но все же и не тайна. А уж если дядько Олександр меня чуть продвинет...
Вот ведь вовремя так все случилось, даже война эта. До войны-то что? Я в город собирался, в училище поступать. На агронома, да. Агроном на селе — нужный человек. Колхоз у нас был на хорошем счету, урожай собирали знатный, перед войной уж жили ой как богато! Я и не помню, чтоб лучше было. Отец правда ворчал, ну да и другие на жидов все ругались, за колхозы. Оно и понятно, раньше все свое было. Но только как раскулачили наше село когда я еще пацаном был — все поняли — сила у них, надо жизнь по-новому строить. Вот и хотел на агронома учиться.
Не успел. Поехал поступать, а тут война. Я обратно скорее, а тут нас с села и забрали в войско, молодых. Я тогда перепугался — страшно идти воевать. Да еще немцы прут, только и обсуждают все, старшие-то радовались — 'Крышка краснопузым! Германец придет, всех их перевешает!' А мне-то чего радости? Конечно, оно хорошо, что теперь свое все будет, не колхозное. Отвечать ни перед кем не надо. Что хоти, то и твори, твоя воля. Как дедо Гриць все вспоминает, по празднику заложив лишнего, про то, что он в шестнадцатом годе на свадьбе сына сжег свою бричку рессорную, немецкой работы. Так просто, захотелось потому что. Его бричка, его и воля. А то вон Остап в колхозный трактор чего-то не того налил, перепутал калистру — так с него деньгами удержали и чуть под суд не подвели.
Только мне все это было не интересно. Мне же с немцами воевать пришлось бы. А это страшно, и убить могут запросто. Может, и убили бы, если бы не дядько Олександр. Он с нами в армию пошел, и не просто так, а старшим сержантом. Он служил еще раньше, а потом на курсах был. Он нашим командиром взвода и стал. И спас нас всех, да еще и с выгодой. Как немец в наступление пошел, нас в оборону поставили, только ненадолго — прорвали фронт где-то дальше, и тогда стало совсем страшно, со всех сторон только и слышно слово такое противное, от которого кишки дергаются — 'окружение'. А тут примчался какой-то жиденок партийный, на броневике, собрал всех и давай нам голову парить, мол, долг у нас и прочее. А сам все только в сторону откуда пушки грохают косится и на свой броневик. И потом только приказ — мол роте прикрыть отход, держаться до вечера, потом пробиваться... У меня аж все ухнуло вниз внутри прямо, как сам в прорубь попал. Все, мыслю, пропадем мы тут. Так себя мне жалко стало! Не хочу помирать. Жить хочу! Чуть слезой не пробило меня с обиды. Тут дядько Олександр нас и спас.
Выбился вперед, и говорит — мол, готов со своим взводом добровольцами пойти и держать оборону. Мол, у него во взводе половина — односельчане, он за них ручается, а еще трое коммунисты и комсомолец есть. Мол, не пропустим врага, стоять будем насмерть! Только, говорит, пулеметов нам дайте побольше. Жиденок тот как услыхал, расцвел прямо, обещал записать на орден, правда, не записал. Тут же приказал командиру роты оставить наш взвод с пулеметами, прыгнул в бронированную машину и укатил.
А мы остались стоять, и внутри у меня пусто стало, и рот пересох. Смотрю на дядьку Олександра, и понять не могу — с чего он так сделал? Ну сам-то если, но нас-то за что?! Да и он вроде никогда не рвался на смерть идти. Хотел было даже ему сказать что обидное. Только смотрю — а он едва не лыбится, как кот от сметаны, и подмигивает. А вслух тоже:
— Ничего, товарищи! Веселей гляди! Вы отходите и крепите рубеж, а мы тут врага встретим! Ни одна пуля зря не пропадет!
Ну и что же? Оставили нам два пулемета максимовских на колесиках, и два дегтяревских, патронов гору — ну, да, так драпать легче. Гранат опять же. Командир роты дядьке Олександру руку пожал, да и попылили они по дороге. А мы стоим, вслед смотрим, и даже в голове мысли нет никакой. Потом оглянулся я на наш взвод — вот наши все, кого набрали, остальные с Николичей и Синьгая — кого-то так знал, с кем познакомились тут. Городских двое, комсомолец и какой-то жид в очках. И еще эти, коммуняки — два москаля и елдаш толстый, как арбуз.
Тут дядько зычно командует, чтоб все мол пять минут покурили, а потом в порядок все привели. А коммунистов и комсомольцев он просит, мол, собраться чуть в сторонке, есть у него им слово сказать. И сам к нам с Остапом подходит, и тишком зовет:
— А ну, пойдите сюда, хлопцы, в сторонку. Пулемет знаете?
Ну, мы кивнули, что мол знаем — учли нас немного и вроде так получалось у обоих, только Остап даже и стрелял, а я только впустую щелкал.
— А раз знаете — а ну, берите ручники и станьте тут в сторонке. Покараульте, если кто из этих дурить станет, вы их того... А я пока с коммуняками поговорю. Все ясно?
Мы сначала аж не поняли ничего. Ну, я не понял. Остап сразу криво так смехнулся, и кивнул, а я не понял, спросил еще, дурак — как это мол, дурить, и как это — того? Дядько, как с малым, со мной сказал:
— Ты, Стецко, нешто и впрямь с немцем воевать собрался? Героем помереть охота? Или до дому вернуться живым здоровым?
Тут уж и я сообразил, что почем. Улыбнулся, киваю — понял, мол, понял!
Ну, а дальше — отошел дядько Олександр к коммунякам, вроде поговорил, а потом я уж не видел как, только с нагана их бах-бах, бах-бах, и все. Остальные застыли, смотрят, а он вразвалку идет, наган в кабур пихает и говорит:
