— Я не думаю, что вы отказались бы помочь, будучи двуногим, — примирительно улыбнулся Тесс, в то время как двое старших мабрийцев озадаченно и почти встревоженно слушали их разговор, — но личные желания тоже выполняются не за красивые глаза. Мне кажется, что вас в некотором роде поощрили, чтобы вы могли помогать другим лучше и эффективнее — раз уж сами имеете к тому способности и не проходите мимо чужих проблем.
Грин сложил крылья и нахохлился.
— Мастер Тесс, я искренне не понимаю. Когда я вернулся из леса после Единой, вы говорили, что я поступил легкомысленно. Но это было в прошлом, а сейчас вы говорите о поощрении?
Будь они одни, Тесс, вероятнее всего, заявил бы, что и сейчас считает, что ученик поступил легкомысленно, но в присутствии посторонних предпочел озвучить только те мысли, которые касались действий, совершенных не Грином, а над Грином:
— Во-первых, я не ожидал, что вы станете настолько сильнее. Во-вторых, даже и предположить не мог, что трансформация как явление имеет общественно-политическое значение...
— Трансформация? — тихо допереспросил наконец-то доктор Ренн.
— Я тоже ничего этого не планировал! — возмутился Грин, и быстро объяснил Морэмирису Ренну:
— Трансформация, превращение — это когда меняется тело, внешний облик. Ну, такое иногда случается время от времени.
— Вы — конечно, не планировали! — тоже вполне эмоционально согласился Тесс. — А вот кто вас трансформировал — те точно знали, что делают и зачем. Наверное, потому что посредники на ступень ближе к Дракону... А кто это был, собственно?
— Как это — меняется? — озвучили в этот момент синхронно оба старших,
таращась на Грина.
— Это была Старуха, зимой она правит лесом, и если вам интересно, то это правда подарок! — отрезал Грин. — Ну, в общем, когда превращаешься, действительно ощущения неприятные, зато потом летать можно. А мне тогда хотелось летать, очень! — доверительно признался он Ренну. — Да и сейчас тоже хочется.
— И вот он, один из правителей планеты, — тихо прокомментировал Дийс. — А наши искали-искали...
— Меняется — это физически, — ухмыльнулся Тесс, наслаждаясь недоумением соотечественников настолько, что собственное неприятное изумление от мысли, что такие сведения, оказывается, были "только спроси", отошло на задний план.
— Был человек, стал сфинкс. За три ночи — это к вопросу о том, насколько реальна местная магия. Это что же, Старуха управляет только зимой? И только лесом, или еще чем-то?
— Нет, зимой она Старуха, — как можно понятнее объяснил Грин очевидное. — Она сама меняется все время. Но зимой ее можно видеть, как Старуху, и называть так же, только ласково.
Доктор Ренн не выдержал. Он достал из кармана очередную горошину лекарства, скептически рассмотрел ее, бережно убрал обратно. — Скажите, молодой человек, — обратился он к Грину, — ваш социальный статус изменился от трансформации?
Грин зарделся, как маков цвет, потому что слов "социальный статус" он сначала не понял, поэтому подумал не на то, что имел в виду доктор Ренн. — Я не думаю, что сильно изменился, — ответил он наугад, — только с лапами поначалу было сложновато.
— Изменился, — возразил Тесс, с внезапной неприязнью глядя на Ренна. — Вашими усилиями талантливый молодой маг был в добровольно-принудительном порядке превращен в посла. Грин, так эта личность, которая зимой Старуха, управляет всегда? Отдельными народами или всей территорией?
От резкого заявления Тесса пожилой доктор Ренн поперхнулся и опять потянулся к спасительному карману, а Грин нахмурился, пытаясь угадать, где непонятно.
— Она не управляет, она правит, потому что она есть, — запинаясь, начал объяснять сфинкс. — Она не старая и не молодая. Но она может менять ветер и воду, ей делают кукол, когда она девочка, и жгут костры, когда приходит время для весеннего веселья. Каждый год она старится и рождается снова. Она просто есть, мастер Тесс. Просто, как воздух... или как мы с вами.
Тесс сосредоточенно хмурился, практически копируя выражение лица Грина. Пауза затягивалась.
Наконец подал голос Дийс. — И именно она дала вам крылья и силу к ним? И больше власти? — уточнил Дийс, развернувшись вновь к людям и сфинксу.
— Она подарила, — поправил Грин. — Я хотел одновременно чтобы быть независимым и таким... бесстрашным, и летать, как птица, и оставаться человеком. Таково было мое желание. И она его исполнила, как могла. Сфинкс вздохнул.
— Только недалеко я смог улететь. Я бы сказал даже, мне очень не по себе, что я ее подарок так странно использую.
— Возможно, она просто делала подарок, имея в виду несколько иные цели, чем те, с которыми вы просили, — заметил Тесс, закончив с напряженными размышлениями. — Вам хотелось летать, поэтому вы рано или поздно должны были улететь — собственно, вы и улетели, причем в края, близкие к этой базе. "Крыло", насколько я понимаю, Дракона должно беспокоить уже давно. Вас здесь восприняли настолько всерьез преимущественно из-за нечеловеческой внешности, и из-за нее же принялись просить о помощи. А вы, конечно, уж не отказали бы, причем помогать вам удобнее опять же сфинксом... Могло ли все это быть просчитано заранее, если считал достаточно сильный маг?
Дийс присвистнул:
— Вы со Стейлом нашим случайно не родственники?
— Упаси мать-Мабри... — прокомментировал Ренн. — А если..?
— А если, Мастер Тесс, у вас здесь есть родственники? На базе? — подхватил Грин. — Я бы не сказал, что дела одного народа могут быть интересны кому-то еще.
— Вы хотите сказать, что никому из коренного населения не интересно наше присутствие здесь? — нахмурился Ренн.
— А зачем бы? — озадачился Грин. — Если вы хорошо здесь живете, и не тревожите никого из горных народов, почему нет? Но когда вы говорите, что ищете место для большего количества людей, да, это может быть проблемой.
— То есть в нынешнем своем составе "Крыло" проблемы не представляет? — уточнил Тесс. — А в отсутствие проблем не бывает и контактов, я имею в виду — в принципе между народами? Не торгуют, не сотрудничают, вообще друг друга не трогают?
— Это зависит от желания и возможностей, наверное, — ответил Грин. — Я не могу объяснить, почему один народ ищет то, что ему нужно, и не находит, а другой находит то, что не ищет. Да и непонятно совсем было, что здесь, на базе искали. Если историю потерянного народа, то ее нашли. Но она касается только людей, причем тут остальные?
Выражения лиц старших ученых стали одинаково отсутствующими.
Грин посмотрел на них, немного подумал, и все-таки решился пояснить ответ:
— В лесу иногда можно видеть странных детей, похожих и не похожих на людей. В этих детях нет ничего страшного, они хорошие, любят сладкое, лопочут на своем языке, как все дети. Один человек взял и привел такого ребенка домой — думал помочь, глупый был. А ребенку плохо стало, он деревянной избы испугался, потом стал у колодца и стоит себе. Тот человек увидел, что неправильно сделал, и отвел ребенка на прежнее место, где встретил. Стал ждать, когда придут родители малыша или кто-нибудь. Ждал и ждал, только никто не пришел. А тот ребенок уже и от человека не отходит, ласковый, и по всему видно, что уже и не отойдет, и домой не пускает — видно, что плохо ему будет дома. Говорят, до сих пор в лесу можно встретить того человека с лешачонком — он ко всем лесным народам подходит и спрашивает: твой ребенок?
Дед говорил, это оттого, что лесные народы, как слетки-птенцы, и трогать их не надо, иначе их обратно не примут. И очень осторожным надо быть со всеми чужими, и если они не твоего корня, не думать о них, как о своих, и не заставлять их жить своими обычаями.
Минутой позже Серазан осторожно сообщил:
— Перевести я, кажется, могу. Но не уверен.
Глава 26
Вопросы перевода стали основными в работе с "мальчишкой", как называли Грина между собой Дийс и Ренн. Он мог их бесить и умилять одновременно по сто раз на дню. Грин вовсе не хотел испытывать терпение старейшин — но делал это изящно и непроизвольно, отвечая на конкретные мабрийские вопросы хитро завернутыми фразами, понятными только после меланхоличных разъяснений Тесса.
Сочетание это — ответов Грина красивых и странных, и пояснений Тесса, кратких и незатейливых — рисовало мабрийским ученым, постепенно обвыкшимся со сфинксовыми лапами и крыльями, характеры что того, что другого во всей красе. На фоне сосредоточенного и методичного Тесса Грин казался именно тем, кем он был на самом деле: увлеченным, довольно сумбурным юношей, который из всего объема предоставленной информации выуживал и обсуждал прежде всего приключения, загадочные происшествия, забавные истории. Ренн, привыкший к иерархии в лаборатории, мысленно, по совокупности знаний наградил Грина статусом лаборанта, и в разговоре все чаще и чаще употреблял такое привычное ему "молодой человек".
Грин, в свою очередь, на такое отношение не обижался, ответно зачислив почтенных докторов в "старейшины", и старался говорить с ними так красиво и многозначно, что доктора только зубами скрипели, обращаясь к мастеру Тессу за поддержкой.
Настоящие проблемы начинались, когда с разъяснениями затруднялся даже Серазан, а это происходило хоть не и столь часто, но все-таки не менее пяти раз в день. Тогда черный мастер мрачнел совсем, речь его становилась хлесткой и язвительной. Грин немедленно сердился, надувался, и мастер с учеником расходились по своим спальням, пару раз не пожелали друг другу спокойной ночи, чтобы с утра встретиться как будто ни в чем не бывало.
А за стенами базы зима была в самом разгаре. Снежные сумрачные дни сменились яркими, морозными настолько, что замерз даже небольшой водопад неподалеку, превратившись в причудливо изогнутую сосульку. Дороги замело. Деревья на склоне гор казались небрежными черными каракулями, нарисованными рукой великана. Грин полюбил в свободные минуты сидеть на самой высокой точке базы — на куполе — пока не замерзнет. Сфинкс, конечно, мог бы применить магию, но тратить свои способности на мимолетный комфорт считал неправильным.
Его задумчивости были определенные причины: узнав об отце-Драконе, мабрийцы захотели записать имя такого замечательного существа и правильно обозначить планету в каталогах. Грин согласился с их логикой, и с легкостью назвал имя Дракона: это оказался полу-вой, полу-рычание, состоящее из причудливого сочетания гласных, шипящих и носовых звуков. Вдобавок имя это надо было проговаривать примерно минуту, и сокращать его Грин никак не соглашался, мотивируя это уважением и почтением к создателю.
Мабрийцы слегка покривились и перечислили способы поименования других планет: по именам их открывателей или исследователей, географическим или топологическим признакам, и так далее — но тут заупрямился уже Грин. В его представлении назвать отца-Дракона чьим-то другим именем было так же немыслимо, как и заставить планету расписаться для существ, ее же населяющих. И вот Грин подолгу медитировал на самом высоком куполе, почти что на голове у Морана, то напоминая памятник самому себе, то летая наперегонки с воронами, чтобы размять крылья. Короткого имени у Дракона не было, да оно было ему и не нужно, но Грин упрямо искал хоть какое-то решение проблемы. Безрезультатно.
Тердори Дийс и Морэмирис Ренн на улицу не вылезали совсем. Когда "мальчишки" не было рядом, они вдвоем, часто даже не договариваясь, пересматривали файлы Дорра. До того Ренн и Дийс рассматривали собранные коллегой материалы в свете им же сделанных из них выводов и обобщений, но теперь ученым пришлось всерьез разбирать те сырые источники, в которые они прежде влезали исключительно из любопытства — скрасить долгие и сверхдолгие периоды вынужденного безделья, посмотреть, на что похожа работа старого друга, и поудивляться, как он умудрялся извлекать из этого материала столько внятной и ценной информации.
А им, неспециалистам, удивляться было чему, потому что "материал" в большинстве случаев состоял из необработанных сказок и легенд, которые по стилю очень напоминали Грина с его словесными загибами. Дорр, разрабатывая каждую из своих теорий, в одном и том же тексте находил по нескольку значений, и теперь уже Ренн, читая исследования и соотнося их с материалом, начинал понимать, что умение вкладывать в рассказ по нескольку смыслов было очень характерным для местных жителей. Грин тоже следовал этому правилу, у него не всегда хорошо получалось, оттого и возникали трудности с пониманием.
Каждый раз, начиная работать с источниками, особенно в той части, которая касалась магии, Ренн вспоминал слова пернатого мальчишки: "Я — ученик черного мастера и воплощенная фантазия на самого себя". Это было определение одновременно точное и бесполезное, и доктор Ренн не мог не злиться на людей, которые прилагали столько стараний к тому, чтобы превратить обыкновенные слова в ловушки для здравого смысла. Теперь-то он хорошо понимал Вульфрика Дорра, но легче от этого не становилось.
* * *
Не сразу, но постепенно, с поддержкой мастера, Грин все-таки пообвыкся — даже не с работой, а с непохожестью мабрийского уклада жизни на все, что он раньше знал.
Внутри куполов с их оптимальными температурами в помещениях природы словно не существовало, а Рон привык каждый день сверять свои действия с погодой; база жила по ощутимо строгому режиму, и даже работала по нему, что, с точки зрения сфинкса, совсем никуда не годилось. То есть уже с третьего "переработанного" вечера почтенные доктора ненавязчиво вспомнили о том, что существует распорядок дня, не засиживались заполночь — а Рону лучше читалось именно вечерами, — въедливо следовали своим планам, не давая Рону перескакивать с предмета на предмет — возмутительно педантично!
Это уже было тяжело, а Рональд Грин вдобавок привык к бытовым обязанностям, когда руки дают отдых голове, но в этом облегчающем жизнь развлечении ему было отказано. Пришлось отговариваться тем, что необходимо периодически проминать крылья. Такое "проминание" иногда длилось весь короткий зимний день, после чего сфинкс с независимой мордой заваливался в лабораторию, старательно не замечая раздраженно-понимающие взгляды мабрийских "старейшин".
Особенно смущали Грина перерывы на чай. Для мабрийцев они были обычным делом, а он с неохотой отрывался от чтения, недоумевал, почему, как, отчего с кружкой горячего и печенькой в руках ученые как будто снимают маски озабоченности и отодвигают любую проблему, которую только что разбирали, переключаясь на что-то не менее важное, но явно более личное. А потом случилось чудо — он вдруг нашел себе подходящую чашку.
У каждого из ученых в отделе посуда была своя, любимая. Подходить с напитками к терминалам было нельзя, но зато прерваться, заварить травы и прихлебывать понемногу — о, у Дийса и Ренна это составляло целый ритуал, и Тесс к ним сразу же присоединился.
Кружка Дийса была мабрийская, полуармейская с подогревом; Ренн пользовался местной, присланной когда-то и откуда-то Дорром: обожженная глина с черным узором; Тесс приволок свою из комнаты, а Грин усмотрел — на самом деле среди экспонатов архива, но кто бы ему отказал? — кружку из своего родного края, белую, блестящую, с прорисованными дроздами и яркими ягодами горбины по ободку. Он просто не мог ее не взять, такую обыкновенную когда-то дома, и такую уютную здесь, в архивном блоке, среди экранов и голограмм чужого народа.
