Со стороны Норвегии, в сторону юга, в бледном высоком небе неспешно тянет стая птиц.
— Что-то они рано в этом году, — провожаю я клин взглядом.
— Наверное зима рано ляжет, — пожимает плечами Толя.
А пейзаж за окном постепенно меняется. Гряды сопок отступают все дальше в сторону, извилистая трасса то ныряет в неглубокие прохладные распадки, то уходит вверх на освещенные нежарким солнцем обширные скалистые плато, расцвеченные скупыми полярными красками.
Примерно через час мы въезжаем на высокий скальный серпантин, слева от которого, уходя куда-то к туманному горизонту, тянется покрытая мхом и редким кустарником тундра, среди которой изредка холодно взблескивают озера.
Вот тут и остановимся, сбрасывает газ Толя и подруливает к небольшой скалистой площадке.
Мы выбираемся наружу, разминаем затекшие ноги, закуриваем и Василий в бинокль обозревает окрестности.
— Прямо за нашей спиной, из скалистой расщелины, вниз низвергается небольшой водопад и искристо разбивается о камни, а на противоположной стороне дороги достаточно пологий спуск вниз.
— Хорошее место, — отрывает глаза от окуляров Нечай. Вон там, чуть левее, — тычет рукой в тундру, — какое-то озеро и лесок. И машину снизу будет видно.
— Это точно, — отвечаем мы с Толей и подставляем ладони под упругие струи водопада.
— Вода ледяная, ломит зубы и отдает карамелью.
Интересно, откуда она?— ополаскиваю я лицо.
Наверное из какого-нибудь снежного озерка, — смотрит вверх Нечай, их полно в скалах, — и пронзительно свистит. С ближайшей скалы заполошно взлетает какая-то птица и с клекотом уносится в тундру.
— Не иначе сова, — прикладываем мы к глазам ладони.
Потом из багажника извлекаются рюкзаки, Толя вешает на плечо карабин, запирает машину, и мы начинаем осторожно спускаться вниз.
Осторожно потому, что пружинящий под нонами мох скользкий и можно здорово загреметь вниз.
Спуск длится минут десять и вот мы под серпантином.
— Туда, — снова вскинув к глазам бинокль, — указывает направление Нечай и мы топаем в сторону озера, мягко ступая по мху и ягелю
Через сотню метров, в редком карликовом березняке, глаз радует первая грибная россыпь. Это молоденькие сыроежки и мы проходим мимо, заберем на обратном пути.
Изредка во мху янтарно взблескивает морошка, и мы с удовольствием смакуем упругие, похожие на крупную малину ягоды, потом натыкаемся на мшаник, с россыпями недозрелой клюквы.
— Классная ягода, — цокает языком Толя. Когда я начинал лейтенантом на Камчатке, мы собирали ее комбайнами.
— Какими еще комбайнами? — жует и выплевывает клюквину Василий. — Разве такие бывают?
А это такие кузовки из бересты, с деревянными вильцами, впереди, — растопыривает пальцы Толя. — Вжик, вжик по россыпи и за десять минут ведро. Зимой клюкву хорошо под "шило" и в пироги.
— Да, под шило хорошо, соглашаюсь я и вспоминаю свою службу в Северодвинске.
Наконец впереди открывается гладь озера, опушенного по берегам зарослями карликовых березок, полярных ив и багульника.
— Привет тебе, чудесный уголок! — раскинув в стороны руки, с чувством декламирует Вася, и мы любуемся чудесным пейзажем.
Вода в озере отсвечивает серебром, листья деревьев отливают зеленью и позолотой, разбросанные по берегу валуны розовеют мхом, а откуда-то, с противоположного берега, доносится разноголосый птичий гам.
У ближайшего, с плоской спиной валуна, мы сбрасываем рюкзаки наземь, приваливаемся к прогретому солнцем боку, и с наслаждением вытягиваем ноги.
— Вот тут и расположимся, — втягивает Толя носом пьянящий воздух. — Слышите, птица жирует, значит в озере что-то водится.
Словно в подтверждение его слов, на середине что-то всплескивает и по воде широко расходятся круги.
Молча переглянувшись, мы расстегиваем клапана рюкзаков, налаживаем три, захваченные с собой закидушки, и, наживив крючки, Вася со свистом забрасывает их в озеро.
— Ну что, перекусим, а потом пошарим грибов, или двинем сразу? — вопросительно смотрит на нас Толя.
— Лучше уж сразу, а потом солидно посидим, — подумав отвечает Нечай, и я согласно киваю.
После этого мы извлекаем из рюкзаков прихваченные с собой "дуковские" из плотного полиэтилена мешки и отправляемся в карликовый лесок.
— Первая семейка лисичек встречается мне через десяток метров и, встав на колени, я осторожно срезаю золотистые зонтики остро отточенной финкой.
Потрескивающие неподалеку ветками, Вася с Толей тоже время от времени нагибаются, и что-то опускают в свои мешки.
Затем мы теряем друг друга из виду, кусты трещат где-то в стороне, а я беру чуть вправо и набредаю на неглубокий, заросший перекрученными березками и сланником распадок. В глаза бросается россыпь красновато отливающих крепких подберезовиков и мешок ощутимо тяжелеет.
На обратном пути, в замшелой каменистой россыпи, я набредаю на изрядное количество маслят и довольно срезаю скользкие коричневатые шляпки.
Назад возвращаюсь часа через два, потный и довольный. Улов богат, и дома будет чем порадовать жену.
А у валуна уже весело потрескивает костер, в висящем на треноге котелке закипает вода, Вася шкерит на валуне крупную серебристую рыбину, а Толик расстилает неподалеку брезент.
— Ух ты, это что за красавец? — осторожно устраиваю я мешок во мху.
— Сиг, — значительно отвечает приятель. — У финнов считается одной из лучших рыб.
— Ну а грибов, как набрали?
— Под завязку, — кивает Василий, — вон, стоят в тенечке.
Пока Вася колдует над ухой, он в этом деле признанный спец, — мы с Толей распатрониваем рюкзаки и накрываем стол.
На куске корабельного брезента поочередно появляются белый, с прорезью шмат хлебного сала, привезенный мной из отпуска, пару банок душистой армейской тушенки, солидный шмат сыра, десяток розовых помидоров, свежий ржаной хлеб и три кружки с ложками.
Осмотрев все это изобилие, Толя довольно крякает, идет к урезу воды, извлекает из нее две запотевших бутылки "Столичной" и, отерев их ладонью, бережно ставит в центре.
Между тем уха в котелке бурлит молочным ключом в воздухе витает упомрочительный запах и Вася щурясь от дыма, время от времени пробует варево.
Все, нормалек, — наконец констатирует он и протягивает к нам руку.
Толя сковыривает с одной из бутылок колпачок, передает ее Нечаю, и тот вливает граммов сто в позванивающий от жара котелок.
А еще через пару минут он водружается рядом с бутылками, а мы вольготно устраиваемся на брезенте.
— Ну, будем, — с чувством произносит Толя, и мы сдвигаем кружки.
Затем наваливаемся на уху и активно работаем ложками.
— М-м-м, вкусно, — довольно мычит Воронин и поднимает вверх большой палец.
— Не то слово — бормочу я, устраиваясь поудобней.
Утолив первый голод, мы вновь на треть наполняем кружки, пьем за ушедшего в море Валерку, и закуриваем.
Высоко в небе плывут перистые облака, нежаркий шар солнца стоит в зените, от озера тянет влажной прохладой.
— Да, а тоскливо в такую пору уходить в автономку, — ни к кому не обращаясь, говорит Толя.
— Это точно, — лежа на спине и закинув руки за голову, — отвечает Нечай.
Я молчу, поскольку в прошлом году отправлялся туда, примерно в это же самое время.
Погода в точке погружения была дивная, вот также мягко светило солнце и по небу плыли перистые облака, кругом умиротворенно сияло море, а мы с командиром и помощником молча стояли в рубке и не могли на все это насмотреться.
А потом, в глубинах Атлантики, часто вспоминали тот погожий день, считая однообразно тянущиеся дни и месяцы плавания.
Потом мы незаметно засыпаем и открываем глаза, когда солнце клонится к западу.
— А-ах, — до хруста в челюстях зевает Вася. Хорошо вздремнуть на свежем воздухе.
Чуть позже, сполоснув котелок, мы кипятим в нем озерную воду, сыплем туда горсть заварки и, по — северному, под сигарету, пьем дегтярного цвета чай.
— Пух-пух, — едва слышно доносится со стороны тундры.
— Во, тоже кто-то шарится, — оборачивается в ту сторону Толя.
— Наверное охотники или туристы, — флегматично жует травинку Нечай. — А может такие же как и мы, вояки.
Тундра пустынна только раннею весною и зимой, когда все живое прячется в городах поселках и гарнизонах. А в такую, как сейчас пору, в ней появляются всевозможные любители приключений. Тут тебе и рыбаки, и охотники и падкие до экзотики туристы. И это несмотря на то, что значительная часть полуострова, на которой расположены закрытые гарнизоны, перекрывается Арктическим пограничным отрядом.
Его подвижные наряды регулярно отлавливают всю эту братию и выдворяют на Большую землю, но те все равно возвращаются.
— А схожу — ка я на тот берег, может подстрелю чего, — тянется Толя к прислоненному к валуну карабину, потом вскидывает его на плечо и развалисто шагает вдоль уреза воды.
Вася тоже встает, проверяет закидушки и чертыхается. Пока мы дрыхли, одна исчезла вообще, а на других съедена наживка.
Потом мы с ним бродим по окрестностям и набираем ведерко морошки.
Когда по небу разливается вечерняя заря, к горящему костерку выбредает Толя.
— Во, — шмякает он на мох две небольшие тушки. Это полярные куропатки, которых зимой полно вблизи поселка.
Через полчаса, насаженные на стальной шомпол, птицы пузырятся соком над костром, и мы ужинаем их нежным мясом.
А кругом звенящая тишина, всполохи зарниц на все темнеющем горизонте и какая-то неземная отрешенность.
Потом такое я чувствовал только в монгольской степи, это, наверное, от бескрайности просторов. А может и нет, кто знает.
Всю обратную дорогу мы молчим.
Размеренно гудит трасса под колесами, яркий свет фар высвечивает причудливые контуры и массивы, льющаяся из магнитолы музыка убаюкивает, и нам хорошо.
"Янтарное море"
Мы сидим с Вадимом Петровичем Сильницким у открытого окна в его уютной квартире, прихлебываем крепко заваренный, с рижским бальзамом чай и рассматриваем коллекцию янтаря.
Петрович старший оперуполномоченный Особого отдела Балтийского флота, и мой наставник, а я его стажер, приехавший на преддипломную практику из Москвы.
Флотский гарнизон, который обслуживает капитан 3 ранга, располагается в полста километрах от Калининграда на берегу Финского залива, граничит с Польшей и зовется Мамоново.
В нем располагаются морской учебный отряд, небольшой рыбхоз, консервный завод, старая немецкая кирха и пару сотен тонущих в зелени садов, домов. А еще есть железнодорожный вокзал, местное отделение КГБ, погранкомендатура и милиция.
Жизнь в городке течет размерено и спокойно. По утрам, на обширном, вымощенном булыжниками плацу, под бодрую музыку и команды старшин, полторы тысячи морских курсантов делают зарядку, в синь залива, покачиваясь на волнах, уходят сейнеры, а со стороны завода наносит дразнящий запах копченых сардин.
Когда-то Мамоново был немецким городом, назывался Хайлигенбайль и на месте нашего отряда, располагалась танковая школа вермахта. В годы войны наши войска взяли город настолько стремительно, что он остался практически целым и школу передали Балтфлоту.
В красного кирпича, капитальных, обсаженных соснами казармах, поселились моряки, а в прилегающем к ним старом парке с заросшим кувшинками озером, в нескольких двухэтажных, готического стиля коттеджах, офицеры и их семьи.
Вот в такой квартире, с высокими лепными потолками, стрельчатыми окнами и отделанным изразцами камином, мы и сидим с Петровичем.
В открытое окно вливается ночная свежесть, в небе висит луна и мерцают звезды, а мы перебираем искрящиеся в свете лампы, медового цвета зерна.
— А хочешь, я расскажу тебе древнюю легенду о янтаре, — в очередной раз подливая в чашки, — спрашивает Сильницкий.
— Хочу, — отвечаю я, разглядывая на свет очередной осколок, с каким-то застывшим в нем, доисторическим насекомым.
— Тогда слушай.
Когда-то давно, на дне моря во дворце из медового камня, не зная волнений и горя, жила прекрасная царевна Юрате. Однажды она услышала песню рыбака Каститиса, забросившего неподалеку старую сеть, и влюбилась в него. К вечеру, когда море утихало, а по темной зыби его в неведомую даль пробегала лунная дорожка, рыбак Каститис и царевна Юрате встречались, она слушала его песни, а он любовался ее красотой. Но подкралась беда. Как-то вечером, когда ничто не предвещало бури, над морем разразилась гроза, и молния сразила Каститиса насмерть. Ревнивый бог Перкунас жестоко расплатился с рыбаком, а царевну приковал цепями к стенам разрушенного дворца. И вот с той поры всякий раз, когда Юрате вспоминает о любимом, заливаясь горькими слезами, свинцово-зеленые волны морского прибоя выносят слезы царевны на берег в виде кусочков янтаря.
— Красивая легенда, — вздыхаю я, — и немного грустная. — А откуда этот янтарь? — и киваю на деревянную шкатулку, в которой матово светится целая россыпь.
— Насобирал у моря, — улыбается наставник. — Тут многие его коллекционируют. После очередного шторма идут на побережье и иногда находят. Ведь Балтийское море не зря называют Янтарным.
А вот гляди, что у меня есть еще, — уходит Петрович в другую комнату и, вернувшись, осторожно ставит на стол передо мною небольшую фигурку.
Это какой-то невиданное существо, с лицом сфинкса, выступающим на спинке гребнем и полураскрытыми крыльями, выточенный из цельного куска янтаря.
— Ух ты! — бережно беру я его в руки. Что за зверь?
— Сложно сказать, — пожимает плечами Сильницкий. — Я его нашел несколько лет назад на берегу после одного сильного шторма. Вещь явно старинная и необычная.
Показал своим знакомым коллекционерам в Каунасе, те подивились, но ничего сказать не смогли. Ну, а потом съездил в наш калининградский музей янтаря. Там пришли к мнению, что это какой-то рунический талисман древних германцев или скандинавов, вон, видишь, внизу несколько необычных знаков?
— Ага, — сказал я,— разглядывая едва различимые на фигурке символы. — И что, музейщики?
— Предложили мне его продать, причем за довольно приличную сумму. Но только зачем мне это? Деньги пыль. А это вечность. Представляешь, что он видел! — поднес Петрович фигурку к льющемуся в окно лунному свету. И она словно ожила.
Таинственно замерцал отрешенный овал лица, вроде дрогнул боевой гребень и крылья.
— Мистика, — прошептал я и сглотнул слюну.
— Точно, — качнул головой Сильницкий. — И всегда он так. Как бы оживает в лунном свете.
В тот вечер мы засиделись допоздна и, прощаясь, наставник предложил мне попытать счастья на берегу, при очередном шторме.
— Есть тут у меня своя заветная коса,— улыбнулся он. — За старым волнорезом. Туда и двинем.
Потом разговор забылся, а однажды ранним утром, когда я спал в своей комнате, расположенной в одной из курсантских казарм, меня разбудил дневальный.
— Товарищ, старшина, вас к телефону, — сказал он.
— Ну что, все спишь? — раздался в трубке бодрый голос Сильницкого. — Давай, одевайся и дуй на КПП. Я жду тебя здесь.
Через пять минут, облаченный в робу, сапоги и бушлат, я выскочил из казармы и зарысил в сторону пропускного пункта.
