смысла и цели.
Подумалось — может, и я такой? Все еще с шипами, но уже бесполезный, лежащий на полу, бессмысленный. Моя
жизнь, мой мир — все это осталось позади. Как будто я умудрился стать неподвижным в то время, как Галактика
совершила поворот и оказался где-то за бортом. А перед глазами все проходят и проходят холодные огни
знакомых дней и планет, к которым, как подсказывает сердце, уже никогда не вернешься. А я лежу, упираюсь
бесполезными уже шипами в пол и пытаюсь думать, что ничего еще, черт возьми, не кончилось, что я найду силы,
что я смогу снова...
— Чего ты на них так смотришь? — спросил Котенок.
— Ничего, Шири. Иди сюда.
Я обнял его, провел носом по его щеке.
День. Остался один день.
Почему-то стало тяжелее дышать, словно легкие залили горячим свинцом. И показалось, что под веки сыпанули
мелкой стеклянной крошки. Я с хрипом втянул в себя воздух, постарался удержать в себе, но он предательски
вышел из меня, издав странный звук.
Котенок отшатнулся, с изумлением и страхом глядя на меня.
— Линус!
— Ничего, малыш... Ничего, Шири... Котенок.
Он прижался ко мне, попытался дотянуться губами до лица, но я запрокинул голову. И почувствовал на щеках
что-то жгуще-горячее, въедающееся под кожу. Как непривычно... Когда я плакал в последний раз?.. Давно, давно,
Космос, как давно...
— Это ничего, — бормотал я, удерживая Котенка, — Это глупости. Накатило как-то... Глупость, глупость...
Он сам начал всхлипывать, но, задержав дыхание, остановил себя. Но щеки все равно были соленые, я ощутил
это, поцеловав его, соль осталась на моих губах.
— Я не хочу умирать, — сказал он, — Только не сейчас. Я не боюсь смерти, но я боюсь того, что тебя не будет
там. А если ты там будешь, мне ничего уже не страшно.
— Я буду везде. Рядом с тобой, всегда. Даже там.
В эту минуту я верил в то, что говорю. Я знал это. Всегда знал...
Терминал связи пискнул. Мы с Котенком переглянулись. Я протянул было руку, но замер, так и не коснувшись
кнопки. Щеки все еще жгло, словно их коснулся жидкий огонь.
— Да, — прошептал Котенок, — Это они.
Я нажал на кнопку.
Вначале был треск. Потом появился голос. Незнакомый напряженный голос, принадлежащий немолодому уже человеку.
В нем звякали легкие серебристые нотки — герханский акцент, который ни с чем не перепутаешь. Человек говорил
медленно и осторожно, и хотя я его не видел, мне почему-то показалось, что он смотрит прямо на меня.
— Объект семьдесят-тринадцать-зет-семь!.. Объект семьдесят... Черт. Линус ван-Ворт, вызывает капитан
борта "Курой". Подходим к вашей системе. Обнаружили повреждение стабилизирующего контура в одном из двигателей,
пришлось останавливаться для полевого ремонта. Отстаем от графика. Повторяю, борт "Курой" отстает от графика,
приблизительно минус пятьдесят один час. Идем с опозданием. На орбиту по рассчетам выйдем через двадцать
семь часов, тридцать семь минут. Подтвердите получение сообщения. И извините, если... — голос осекся,
какую-то секунду или две, то время, что длилась пауза, казалось, что человек на том конце невидимого провода
замешкался, — ...выбились из графика. Надеюсь, мы успееваем. Держитесь, пусть вас хранит Космос. Борт "Курой"
закончил. Отбой.
Котенка стала бить мелкая дрожь.
— Они идут, — сказал я, — Видишь, идут.
— Они успеют?
Я посмотрел на экран, хотя там не было ничего полезного. Рассчеты были просты и я давно сделал их и держал
в памяти. Но мозг, как и руки, всегда цепляется за привычные мелочи, тянет время...
— Они прибудут почти одновременно — герханский корабль и имперский. Разница не больше пары часов, но на самом
деле кто из них придет первым я не знаю. И не узнаю до последней минуты, вероятно. Игра продолжается, Шири.
А он устало посмотрел на меня и сказал:
— Кажется, я устал играть, Линус.
ГЛАВА 20
Было холодно. Ветер облизизывал кости отвратительным ледяным языком, глаза слезились, а веки напротив вдруг
оказались толстыми и теплыми, из-за чего смотреть было еще труднее. Я стоял на верхней площадке башни и за
огромными камеными зубцами покачивались, как волны в штормовую ночь, синие, черные и серые угловатые тени
деревьев. Их движение были плавны, но грозны, иногда даже казалось, что не ветер заставляет их качаться, а
напротив, эти гигантские опахала заставляют ветер дуть, пронизывая, кажется, насквозь двойную каменую кладку
и задувая площадку башни.
Площадка была круглой, пол из старых, но ровных — одна к одной — плит. Залитая тусклым светом трех Герханских
лун, она выглядела как посадочная площадка, с которой только что стартовал небольшой фрегат. И ветер — всего лишь
отзвуки его испепеляющего дыхания, а качающиеся кроны — разлетающиеся клубы пыли.
— Здесь холодно в последнее время, — сказал Элейни, — Осень на Герхане год от года все более холодная.
Он стоял на самом краю, примостившись к зубцу и выставив ногу в бойницу. Он выглядел старше, черты
лица проступили жестче, четче, взгляд тоже был другой. Эти глаза принадлежали Элейни, но в последний раз,
когда я видел их, они не выглядели так, как сейчас — двумя проточенными ветром в каменой стене щелками. А
внутри этих щелок они по-прежнему были зеленые. Как спокойное море в теплый весенний день.
— Здесь никогда не было тепло, — пожаловался я, ежась, — Поэтому я всегда улетал отсюда, переждав лето.
Нет, в последний раз они не были зелеными. Они были большими, ужасно большими, и не зелеными, а какими-то
блекло-синими, как тающий весной снег, такиими же тусклыми и застывшими. И в них больше не было выражения.
Но сейчас их взгляд был иной.
— Замок тоже тебе никогда не нравился, так ведь?
— Ты же знаешь, я всегда не любил эти каменные склепы с тухлой родовой паутиной по стенам.
— Линус ван-Ворт... Ты всегда любил море.
— Да.
— Свобода? Хаос?
— Жизнь. Переливы, меняющиеся цвета, бесконечность направлений. Шторма, течения, подводные рифы.
— И смерть, если вода попадает в легкие.
— Всегда есть вероятость того, что воздуха не хватит до поверхности.
— Наверно, за это ты тоже его любишь. Риск. Ты всегда любил рисковать. Сколько я тебя помнил... Сейчас тоже,
да? Ты ведь не смог долго оставаться в стороне. Тень не для тебя, верно?
— Это зависит не от меня, — сказал я и почувствовал, как слаб собственный голос. Затихающий порыв ветра.
— Конечно. Во всем виноват варвар, правда?
— Он не виноват.
— Линус...
Он подошел. Я не видел его шагов, просто он оказался передо мной. Так бывает во сне. И я еще отчетливей увидел
его лицо. Прекрасное, даже у самых совершенных статуй не бывает такого, сочетание несочетаемого — дерзость,
покорность, отвага, скромность, решительность... Глаза — бездонные провалы непонятного цвета, но в них, где-то
во втором слое, или в десятом или в сотом, светится что-то. Знакомое и в то же время пугающее. Завораживающее,
как свечение шаровой молнии. Далекое, но понятное. Очень опасное и невыразимо прекрасное.
Волосы у Элейни были золотистого, привычного для Герхана, цвета, но теперь они выглядели жесткими и ветер
даже не шевелил их. А по правой стороне шеи, из-под уха, текла тонкая струйка крови. Ей неоткуда было взяться,
Элейни застрелился из логгера, но я видел эти потеки и знал, что если прикоснусь, на пальцах останется жирный
багровый мазок — как тогда, когда я запачкал руки в вине.
И мне стало страшно, потому что я понял — продирающий холод не от ветра. От Элейни. А он улыбнулся мне —
как обычно, у глаз пояаились тонкие стрелочки-морщинки. Он понимал. И приблизился еще, так что его волосы почти
коснулись моего подбородка.
— Он заставил тебя, да? Он был слишком беззащитен, а ты слишком устал. У тебя не было выбора.
Правду, Линус. Пусть она сожжет твою глотку, но дай ей выход наружу. Не заставлей ее испепелить тебя изнутри.
— Нет, Элейни. Выбор у меня был. Я люблю его.
— Он сбил тебя с пути. А я ждал... Ждал тебя, мой Линус. Но ты долго не шел.
Голос стал холодным, слова превратились в крохотные зазубренные льдинки.
— Перестань! — я попытался вызвать в себе гнев, взорваться, вспыхнуть, хоть на секунду растопить это
адское ледяное наваждение, — Не говори о нем так! Я... я люблю его, да. Зачем все это?
— Зачем?.. — он задумчиво почесал переносицу, — Ты всегда любил задавать сложные вопросы.
— Хватит. Я пойду с ним до конца.
— Так же, как обещал со мной?
Ледяное лезвие впилось в живот, прокрутилось, нанизывая внутренности, хлынуло в кровь, отчего кровь тут же
заледенела, стала густой и прозрачной.
Но я даже не отступил. Во сне такое бывает. Боль я чувствовал где-то в другом слое сна, в этом же я смотрел
в глаза давно мертвому человеку.
— Я не смог пойти за тобой, Элейни. Ты знаешь это.
— Ты испугался?
— Я понял, что не смогу этого сделать. Это был не мой путь. Элейни, ты же знаешь, что между нами было. Я не
мог.
— Ты не смог умереть бессмысленно. Ты поэт, но ты всегда был рационален, любимый.
Последнее слово ужалило, клюнуло расплавленным металлом в лоб. Я качнулся. А он подошел еще ближе. Я узнал
запах его духов, хотя еще минуту назад этого запаха не было. В голове кружилось, но я отчетливо видел, как
он осторожно и внимательно заглядывает мне в лицо. Если не присматриваться, можно было даже не заметить этого
потека на шее...
— Я остался. Это мой выбор, — я выпрямился и посмотрел ему в глаза, — Я перед тобой, Элейни. Я сделал выбор.
Хватит.
— Ты лгал мне.
— Да.
— Ты позволил мне уйти. А сам остался.
— Да.
— Ты изменил мне. С варваром.
— Уже ничего не исправить.
— Еще можно.
Он взял меня за руку и ладонь у него вдруг оказалась теплой. Не холодной. Не твердой. Простая теплая
человеческая ладонь, мягкая и приятная. Я узнал это прикосновение, хотя оно относилось к другой жизни, к той,
которая мне уже не принадлежала. И мне почему-то стало вдруг легко, я смог вздохнуть полной грудью. Исчезло
ледяное острие, растаяла кровь в жилах. Я снова видел ясно и четко.
Элейни смотрел мне в глаза и улыбался. Я помнил его лицо, прекрасное, незабываемое, я помнил эти кудри,
очертания этого носа, эти брови были мне более знакомы, чем собственные... Я поднял руку и коснулся его лица.
Элейни даже не вздрогнул.
— Пошли, Линус.
Мы подошли к краю башни. Я успел подумать, как же забираться на зубец, ведь во сне движения такие неловкие
и скованные... Но зубцы исчезли сами, даже не растворились, просто они перестали существовать в этом,
ограниченном площадкой, мире. Мы подошли к краю и заглянули за него. Там было темно и покачивались шапки
деревьев, с высоты похожие на большие пушистые шары, из которых то тут, то там выпирали куски проволочных
каркасов. И я понял, чего мне хотелось все это время. Оттолкнуться от последнего материалнього предмета в
этом мире, отбросить от себя все, чего можно коснуться. Отдать себя ветру. Оторваться. Нырнуть. Это было
так неожиданно и так просто, что я едва не засмеялся. А ветер уже не был холодным. Он подбадривал меня,
поддерживал и в то же время мягко давил в спину. Мне оставалось только оторвать ногу и сделать последний шаг.
Я чувствовал, как нужен этот шаг, как сами камни старой площадки отталкивают ногу, как звенит напряженный
воздух, как... Элейни улыбался мне и я понял, что единственное, что мне надо для того чтобы быть полностью,
окончательно и вечно счастливым — это видеть эту улыбку до тех пор, пока не закончится падение.
Котенок был бледной тенью и, теперь я видел это так отчетливо, что даже колючие мурашки бежали по пальцам,
он с самого начала не был нужен. Я просто схватился за него, как утопающий хватается за качающуюся на волнах
доску. Он знает, что утонет, у этой планеты нет берега, его ждет дно, но он боится и пальцы все сильнее
сжимаются на дереве.
Все было просто с самого начала. Мне всего лишь стоило довериться себе.
Площадка становилась все меньше — мы с Элейни, взявшись за руки, стали наклоняться над пропастью. Ветер бил
в лицо и сильнее всего в жизни мне хотелось хватать ртом этот прохладный сладкий ветер. И чувствовать тепло
в руке. Видеть отсвет золотых волос.
Пусть забудется несчастный малыш, одиноко сидящий на вершине маяка, глядящий не отрываясь в море, прости
меня Космос, пусть он забудется, как детский сон, пусть обретет свободу и плывет... Туда, где нет Линуса
ван-Ворта, где всегда тепло и где есть море — ласковое, с пенистыми мантиями ленивых волн, с дерзким шелестом
приливов, с красноватыми ракушками на дне и клубками похожих на пряжу водорослей. Где ночи мягки и душны,
но их дыхание приносит свежесть, где рассвет пахнет небом и солнцем, а закаты пылают как огромные пожары за
горизонтом. Где море поздней весной горит и светится колдовским зеленым огнем, в который можно упасть...
Что-то стальное и узкое пробило навылет сердце. Пригвоздило к камню. Нога, уже поднявшаяся, замерла. И я
увидел в глазах Элейни досаду.
Я обещал Котенку. Обещал, что покажу, как светится море.
— Я остаюсь.
Элейни посмотрел на меня и я увидел, как в его зрачках загораются маленькие, пока еще черные, огоньки.
— Линус, мы должны.
— Я остаюсь, — повторил я и вырвал свою руку. Его ногти царапнули по коже, оставив четыре ледяных, как
космический лед, дорожки. Было поздно — я отошел от края площадки.
Деревья под нами заволновались, закачаличь, ветер, которого я уже не ощущал, гнул их едва ли не до самой
земли и их скрип, скрип сухого крепкого дерева в сочетании с шелестом листвы, звучал как причудливая и
неприятная музыка, с намеком на ритм, но вызывающая дрожь.
— Линус.
Он шагнул ко мне. Остановился. И его глаза уже не были глазами Элейни. Они превратились в то, чему я не мог
дать названия. Но я не мог отвести и взгляда. Сон заморозил меня, сковал, сделал воздух вокруг сухим и
плотным, таким, что я не мог даше пошевелить рукой. И еще в нем появился запах, предвестие чего-то страшного
и тяжелого.
— Линус.
— Элейни, посмотри мне в глаза. Я не пойду с тобой. У меня теперь другой путь. И я ничего не смогу с этим
поделать.
Его лицо исказилось от злости, потемнело.
— Ты предал меня... — прошептал он тихо, будто еще сомневаясь.
И шагнул в мою сторону.
Но за моей спиной послышался звук вроде хлопанья огромных крыльев. Я обернулся. И увидел человека.
Он был немолод, но крепок, одет почему-то в парадную форму Геханского флота, с алым шнурком, пересекающим
грудь наискосок. Статный, выточенный из камня и такой же, как камень, грузный, уставший, осыпающийся. Его
лицо я видел тысячу раз. Оно тоже осыпалось как старинный барельеф, но я узнал его, также безошибочно, как
