Одно утешало: увижу завтра и буду видеть четыре дня, до выходных. Ее стол стоит всего лишь в метре от моего стола, мы можем поговорить, вместе пойти в служебную столовую и поесть, сидя совсем рядом...
И вдруг — это же сумасшествие! У меня есть Хиля, я ее люблю, в чем же дело?..
Снова: завтра, завтра, уже утром, осталось потерпеть одну ночь...
* * *
Давным-давно... нет, не так. В 1945 году кончилась большая война. История не сохранила о ней ничего, кроме нескольких описаний каких-то крупных сражений, но сейчас неясно, где происходили все эти события: территории нашей страны война не коснулась. Мы были в "тылу", и отовсюду к нам стекались беженцы, привозя с собой целые заводы, которые сразу же начинали работать "для фронта". Многие из них пыхтят и сейчас, словно за их старыми кирпичными оградами время стоит мертвым стеклянным кристаллом.
Основоположники наши уже тогда говорили об эксперименте и в пример — в каких-то высоких начальственных кабинетах — ставили нас, "тыловиков", будто особую породу людей, которую стоило бы культивировать. Речь шла, конечно, не о стране, а об особой автономной области, которая одна способна обеспечить все народное хозяйство любой необходимой продукцией, от пшеницы до урановой руды, не требуя взамен ничего, даже минимальных льгот. Звучало: эти люди будут работать за "спасибо", им просто не надо в этом мешать. Думаю, все было ложью. Не в том, что касалось людей — а в том, что касалось целей.
Три человека — Цандер, Макшеев и Романовский — задумали гораздо большее, чем казалось их высоким покровителям. Ни много ни мало — создать заповедник идеального социализма, что-то вроде резервации с жестким иерархическим порядком, жители которой даже не будут знать, что они — в резервации. Для этого были нужны три первостепенные вещи — начальственный кивок в знак согласия на эксперимент, тысячи километров колючей проволоки для ограждения и сотня талантливых психиатров для обработки граждан новой породы — "хомо социалис", как назвал их один из великой троицы. Слово "сапиенс" к нам больше не относилось...
...— Да, это был эксперимент, — вдохновенно рассказывал Трубин, сидя на полу триста седьмой комнатки, над моим поверженным телом. — А может, необходимость, лишь прикрытая словами об эксперименте, теперь никто и не знает. Спецгородок вырос именно из того подразделения, которое занималось всеобщей психообработкой: ведь нужно было очистить память тысяч людей, удалить ненужные воспоминания, отсеять все лишнее, как сквозь сито. Тебе никогда не приходило в голову: наш мир абсолютен, подчинен чистой идее, без предрассудков, без памяти предков — без ничего! Он идеален настолько, насколько вообще может быть идеально человеческое общество. Прорываются, конечно, какие-то инстинкты, от этого нельзя полностью застраховаться, но в целом у нас нет проблем, свойственных окружающему миру, всему человечеству!.. Мы и сами — совершенны, ты об этом не задумывался? Мы вполне красивы, достаточно умны, интересны, мы — в общей массе — порядочные люди, не оскорбляем друг друга, не изменяем любимым, не бросаем детей, не болеем венерическими болезнями, не саботируем работу, не ругаем правительство и даже не знаем ничего о нем!.. У нас удивительно низкая преступность, мало сумасшедших, извращенцев, алкоголиков... Мы победили большую часть смертельных недугов, создали массу технических новинок, телевидение вот только не изобрели. Я забыл — какого-то металла не хватает для постройки оборудования. Но и это будет преодолено! А все почему? Как ни странно это слышать, потому, что мы — раса полностью искусственная. Не от обезьян мы произошли, а создали нас — в лабораториях. Взяли сырой человеческий материал и создали НАС! Ты понимаешь?
Я кивнул, чтобы хоть как-то отреагировать. На самом деле, этот разговор вызывал у меня только скуку: зачем рассказывать неправдоподобные сказки смертельно уставшему человеку, который хочет есть, спать, у которого снова начал ныть больной глаз и идет кругом голова? Неужели нельзя вот с таким восторженным видом порассуждать о чем-то другом, более близком к нашей реальной ситуации?..
Но Иосифа уже понесло, он говорил, захлебываясь, и был в этот момент необычайно похож на свою дочь — такую, какой она была несколько часов назад.
— Это была грандиозная затея, и первое время вся страна только о ней говорила и писала. Нас показывали в кинохронике, о нас без умолку рассказывали зарубежным журналистам, мы не сходили со страниц газет и научных диссертаций... Ох, Эрик, ты даже представить себе не можешь, как это было! Заповедник социализма! Общество равных!.. Они надеялись растянуть со временем наши границы не только на с в о ю страну, но и на весь земной шар!.. А потом все пошло как-то не так. Что-то случилось то ли в атмосфере, то ли в мозгах экспериментаторов. Мы закрылись! Захлопнулись, как раковина! — Трубин мелко засмеялся. — Нас стало просто не вынуть оттуда! И никто теперь не знает, кто мы и где мы, потому что до нас невозможно добраться. Они пытались, я знаю, и не раз, но ничего у них не выходило. К нам не может долететь ни один их самолет, не доходят радиоволны, у машин глохнут двигатели, на пути разведчиков рушатся горы и выходят из берегов реки — как будто сама природа встала на нашу защиту. Остался один путь — единственный тоннель глубоко под землей, но и он когда-нибудь станет непроходим.
— Вы как будто про параллельный мир рассказываете, — устало сказал я.
— А мы и есть — параллельный мир! — он торжествующе вздернул седую голову. — Мы сидим огромным бельмом у них в глазу, и ничего они с нами сделать не смогут, потому что панически боятся! У нас есть ядерное оружие, и никто не запретит нам его применить. У нас есть яды, смертоносные бактерии, вирусы, вызывающие быструю мучительную смерть. Наши ученые работают над новой ракетой избирательного действия, и скоро оно тоже поступит на вооружение войск. У нас лучшие ученые, исследователи, военные — у нас все лучшее! Все наши мужчины призывного возраста — это отлично обученные солдаты, умеющие действовать на одних рефлексах, прочно сидящих у них в подкорке! Уж об этом психиатры позаботились в первую очередь! Любая женщина может оставить свой станок или рабочий стол и превратиться в сапера, в связиста, в санитарку — да в кого угодно. Все — в мозгах, и мы об этом даже не догадываемся, живя обычной жизнью. Хотя... я думаю, армия нам всерьез не понадобится. Они не смогут нас достать, не смогут пробраться сюда в таком количестве, что это станет действительно опасным. В конце концов, мы можем просто взорвать тоннель... — Трубин немного перевел дух и победоносно посмотрел на меня.
Я снова кивнул. Этот человек начинал меня раздражать почти так же, как Зиманский. Интересно, эти теории — кто их выдумал? И зачем? Искусственная раса!.. Я чуть не засмеялся, представив внутри своего тела провода и транзисторы.
— Не веришь, — Трубин грустно вздохнул. — Этого следовало ожидать. Ты, Эрик, относишься к лучшим образцам "хомо социалис", у тебя даже направление мыслей идеально верное! Все, что может поколебать твои жизненные устои, ты автоматически считаешь бредом сивой кобылы! А ведь это правда, сущая правда, как и то, что мы программируем половой состав населения на случай войны — хоть это-то твои идеальные мозги могут переварить?.. Пойми, мы — лучше, чем те, кто нас сделал, кто впаял в нас все это! Мы, наша страна — как дрессированная собака, которая внезапно укусила своего хозяина... даже не так, она его не кусала, просто вильнула хвостом и удрала от него!.. Скажи, тебе не приходилось читать Джорджа Оруэлла, его знаменитый роман "1984"? Ну ясно, не приходилось. А я читал, мне его специально привезли... с той стороны, один знакомый, с которым мы уже лет двадцать спорим. Там описано общество, в чем-то, совсем микроскопически похожее на наше, но это — роман ужасов, без преувеличения, потому что то общество — поистине страшно. Страшно — и невозможно, ведь человек — удивительное существо...
Я сдержал зевок: не люблю монологов. Мила придвинулась и вдруг стала нежно, совсем невесомо гладить меня по голове, перебирать волосы, ласкать — и я растворился в этом. Что-то подобное вызывала у меня полузабытая Яна — но тогда я сидел на тестостероновых таблетках. А сейчас-то?.. Как это объяснить, что я "плыву" и вижу наяву яркие разноцветные сны, гораздо более важные и ценные, чем то, что втолковывает мне Трубин?..
Ее лицо ясно говорило: "Не мешай, пусть папа выговорится, ему сейчас нужно", и я молчал, делая вид, что слушаю.
А он все говорил, даже не говорил, а пел, превозносил, перебивая сам себя, размахивал руками, и голос его очищался от хрипоты, яснел с каждой секундой.
-... обратил внимание, что у тебя не русское, а скорее интернациональное имя? Это не имеет отношения к кодировке, просто, я думаю, рано или поздно мы совсем переродимся, мы ведь и сейчас уже другие! Язык изменится, шрифты, жесты...
Я немного невпопад кивнул, уже улыбаясь, и снова подстроился под руку Милы — совсем как кошка, когда ей хочется ласки, бодает лбом хозяйскую ладонь.
— Обработка психики идет постоянно! — разливался Трубин. — Мать кодирует дитя, сама о том не подозревая. Учитель кодирует учеников... Вон, Мила сейчас кодирует тебя — воздействует на твой комплекс сексуальной неудовлетворенности. Что улыбаешься, дочь, разве не так?.. Понимаешь, Эрик, это — процесс скрытый, но действенный. "Код-солнце" — это полная система ценностей, к которой ничего нельзя прибавить. Мы на этом выросли. У Оруэлла общество держится на страхе, у нас — на любви. Мы ведь любим свою страну, плачем — да-да, плачем! — под звуки государственного гимна, маршируем по улицам в День Труда — седьмого ноября и День Мира — девятого мая, не подозревая, откуда на самом деле пошли эти праздники... Нам и не нужно подозревать — нам все равно. Мы редко говорим о политике, нас не беспокоит наше положение в мире, а почему? Потому что нас все устраивает в окружающем, нам здесь к о м ф о р т н о! А кому некомфортно, лечатся в спецгородке. Это не наказание, Эрик, это попытка помочь!
— Попытка закодировать тех, у кого произошел сбой кода, — вставила Мила. — Это иногда случается.
— И в последнее время — все чаще, — вздохнул Трубин. — Человеку свойственно возвращаться к своей природе. От природы мы — хищники, очень жестокие, примитивные, эгоистичные. Мы врем, лицемерим, предаем, совершаем мерзкие поступки. Код говорит: нельзя. А голос предков: можно и нужно. Как там говорил твой Зиманский: свобода выпустить себя из себя? Очень точно. Именно от этого мы и лечим. Себя из себя выпускать ни в коем случае нельзя, ведь такая тварь может вырваться на волю!.. Ты говоришь, у тебя не хватало тестостерона? Сейчас по тебе не скажешь, но — допустим. И что из этого? Ты — добрый, мягкий человек, в твоей подкорке достаточно зашито хорошего для полноценной, полезной жизни. Чего он добился, что частично раскодировал тебя и твою жену? Вы расстались, она не может выйти замуж — разве дело тут в гормонах? Дело — в нарушенной психике у вас обоих. Ты украл куртку — мелочь, побочный эффект разрушения кода. А если бы тестостерона у тебя хватало — что бы ты сделал вчера вечером, чтобы заглушить депрессию, которая на тебя навалилась?..
— Папа, хватит уже! — жалобно попросила Мила. — Что ты к нему прицепился? Хочешь, я тебе на пальто запишусь? Хорошее, драповое? Или попросим, нам его через тоннель привезут...
Трубин добродушно засмеялся:
— Да к чему мне пальто, весна скоро... Эрик, я не сержусь. Если бы не эта куртка, что стало бы сегодня с Милой? С девочкой? Со мной, наконец?.. Меня догнала бы толпа, Милу могли... ладно, об этом не будем, а маленькая плакала бы до утра в щитовой, а потом попала в социальный приют, потому что моя бывшая жена — хуже любого приюта, и комиссия это понимает... Все случилось, как случилось — спасибо тебе.
— А еще взорвалось бы Управление Дознания, — заметил Лемеш из своего уютного угла.
— Да, — Трубин помрачнел. — Эти идиоты... наши, заметь, идиоты, оппозиция, так сказать... они не думают о жертвах. Они давно уже выпустили себя из себя, а вот загнать обратно теперь не могут. Они задумали революцию здесь устроить, здесь — в раю! Идиоты. Хочешь, я включу тебе сейчас радио?.. Ты услышишь... Стас, сколько на твоих?
Лемеш вытряс из рукава часы:
— Почти половина десятого.
Я поразился — думал, намного больше.
— Вот, — кивнул Трубин, — ты услышишь нормальные, обычные сигналы точного времени, а потом — выпуск новостей, в котором — вскользь! — упомянут о незначительном ночном инциденте. Наверху, Эрик, давно мир — это внутри у тебя война. Ну ничего. Код твой восстановят, и перестанешь ты мучиться.
— Радио... — повторил я. — Включите! Я хочу успокоиться!
— Ну конечно! — он вскочил и заметался в поисках приемника, мимолетно сморщившись от боли. — Черт, стенокардия, похоже.
— Папа! — вскрикнула Мила.
— Деда! — немедленно запищала девчонка.
— Пустое, — отмахнул Трубин и выудил маленькое настольное радио с динамиком, обшитым тканью в цветочек. — Слушай.
... Тонкий писк, ровно шесть раз, и выверенный, четкий голос диктора произнес:
— В Ленинозаводске девять часов тридцать минут, сегодня пятница, девятое февраля. По предварительным данным, в ходе ночного столкновения в седьмом городском районе, в специальной зоне, войска внутренней безопасности потеряли убитыми шесть человек, ранеными двадцать два человека. Число жертв среди пациентов и персонала специальной зоны сейчас выясняется. Подсчет затруднен тем, что в указанном районе было применено оружие массового поражения — ракета направленного действия...
— Я же говорил! — торжествующе воскликнул Трубин.
— Тихо, папа! — отреагировала его дочь.
— ...не вызывающая радиоактивного заражения местности. Как стало известно, конфликт пациентов с властями был спровоцирован группой психически больных лиц, по неизвестной причине оказавшихся на свободе. Нескольким из этих людей удалось прорваться в город и на короткое время захватить дикторский пульт "Радиокомитета", но усилиями жителей прилегающих домов преступники были задержаны, а сотрудники комитета освобождены. В настоящее время ситуация полностью под контролем, на месте взрыва ракеты ведутся спасательные работы, и медицинский персонал, находящийся в бомбоубежище, скоро получит возможность его покинуть. О дальнейшем развитии событий мы будем сообщать в течение дня, а сейчас перейдем...
— Вот так! — Трубин убавил громкость и счастливо мне улыбнулся.
— Но они не сказали ничего о посторонних... — пробормотал я.
— И не скажут! — он вновь на секунду сжал грудь руками. — Зачем? Людям не надо ничего об этом знать. Власти в курсе — и достаточно! Тем более, не о ком особенно говорить. Их и было-то человек двадцать...
— Как — двадцать? — совсем растерялся я. — Двадцать человек все это затеяли?..
— Эрик, это была попытка все переделать в одну ночь — и она, естественно, провалилась! Не власти, а люди задушили все в зародыше! И мы с тобой никогда не узнаем, что было там, в городе, в "Радиокомитете" хотя бы... А посторонние? Им сейчас много хуже, чем нам. Поезд-то ходит по расписанию. И придет только в одиннадцать.
