— Хорошо! — сказал он. — Мы им докажем, что такими вещами нас не возьмешь! Пусть высылают, так даже лучше. Ничего! Зато нам совершенно нечего больше будет бояться, дальше границ Московского округа нас все равно не выпихнут. А в границах мы проживем! Я предлагаю немедленно разработать план переселения. Там, в Балакино, хоть дорога есть? Техника пройдет?
Стоит заметить, что, при всей своей вездесущести, до Балакинского полигона начальник штаба за все годы службы в полку связи так ни разу и не доехал. То было недосуг, то дежурная машина вдруг ломалась и не хотела заводиться. А если и время было, и "уазик" не стоял на приколе, настроение куда-то ехать внезапно пропадало, и он опять оставался. Поэтому дикий вопрос о наличии в деревне дороги никого, в общем-то, не удивил.
— А казарменно-жилищный фонд? — продолжал наседать Крюгер на беззащитную публику, которая вновь слегка его забоялась. — В каком он состоянии? Где мы будем размещать личный состав?..
— Вот ты и займись! — Синяя Борода неожиданно повеселел. — Уточни, проясни и доложи! Прояви себя, так сказать, и закрепи! Глядишь, после меня и командиром заделаешься...
Лучше бы он этого не говорил. При мысли о возможном повышении в должности (и в звании, естественно) Крюгер приосанился, сверкнул очами поверх голов сидящих в зале офицеров и отчеканил:
— Есть! Уточнить и прояснить!
— Вот и молодец, — устало кивнул командир. — Ты назначаешься ответственным за переезд. А пока — прямо сегодня начинаем инвентаризацию всей техники и войскового имущества. Ответственные — командиры подразделений и начальники служб. Особое внимание прошу уделить автотранспорту, он нам скоро очень понадобится. Ездить должно все! Барахла у нас много, а аппаратные для перевозки, сами понимаете, не годятся.... Задействовать придется все "колеса", включая личные автомобили. В смысле бензина потом сочтемся. Срок нам дали — до пятнадцатого июля. Уложимся — хорошо. А нет — еще хуже будет.
— Куда уж хуже? — пробормотал Леша Устинов, уныло глядя на сцену. — И так... кошмар на улице Вязов.
— Ничего страшного в этом нет, — беспечно отозвался майор Голубкин. — У тебя мотоцикл, у меня авто, на электричках мы не повязаны.... Три недели геморроя, а потом — все наше. Помнишь, какая там природа?
— Юр, да я не об этом. А народ? Побегут ведь все, никого не останется. Пулей полетят! Вприпрыжку, кто куда! Я больше чем уверен, что завтра стол у командира будет весь рапортами завален. Кому это надо — Балакино?
— Но ты-то не уволишься, — убежденно сказал майор. — Ты у нас патриот Вооруженных Сил, в военной форме родился, аж акушерка испугалась. Тебя в дверь выгони, а ты в окно залезешь, лишь бы погоны носить. Верно говорю? Ничего, эти разбегутся, других наберут. Привыкнешь, найдешь себе новый объект привязанности... — он тихо посмеялся. — А то меня твоя любовь иногда угнетает. Даже выругаться, бывает, не могу, боюсь в твоих глазах с пьедестала рухнуть.
— Не рухнешь, — Леша сердито сдвинул брови. — А если угнетает — ладно. Больше не буду.
— Ну, не обижайся, не обижайся.... Это я так. На самом деле мне приятно, конечно.
— Хочешь еще одну штуку по психологии? — младший сержант вдруг сменил гнев на милость. — Для тебя важно, как к тебе относятся окружающие. То есть, это у всех, но у тебя — особенно. Я видел, как ты реагируешь, если кто-то из бойцов тебя прикрывает. Ты же сразу — в полном восторге! Море благодарности! Любую гадость готов простить за доброе отношение!
— Ну и что? — удивился Голубкин.
— А то, что даже к Крюгеру ты резко подобреешь, если он вдруг станет нормально с тобой обращаться. Ты — как зеркало. Отвечаешь полной взаимностью. Даже Сашку ты любишь за ее любовь к тебе. Ты просто балдеешь от мысли, что кто-то может любить тебя так сильно.
— Про Сашку мы с тобой, кажется, условились не говорить. И вообще — ты это к чему? Отгул попросить хочешь?
— Нет, я хочу попросить тебя о другом. Ради себя же самого — позвони ей. Ты, конечно, волевой человек, но я не хочу, чтобы твоя воля однажды треснула. Позвони.
В этот момент со сцены раздался крик "Товарищи офицеры!", и совещание закончилось. Все встали, задвигались, разминая затекшие конечности, и побрели на выход, громко и оживленно обсуждая, что теперь делать и кто виноват. Леша шел на почтительной дистанции за своим начальником. Тот молчал, помахивая в воздухе фуражкой, которую терпеть не мог носить на голове. И лишь на первом этаже клуба, у дверей подсобки, он обернулся и сказал:
— Я подумаю.
* * *
Опять запиликал телефон, и Женя, оторвавшись от супа, лениво взял трубку:
— Да!
— Прошу прощения, — знакомый голос так и резанул его по уху, — можно мне поговорить с Александрой?..
— Александра до послезавтра выходная, — Женя подышал носом, сдерживаясь, чтобы не заорать на наглого майора. — Что вы хотите? На службу ее пригласить? У вас работать некому?
— Я хочу сообщить ей, — терпеливо сказал голос, — что в полку у нас ЧП, и весь — я подчеркиваю! — весь личный состав срочно отзывают из любых отпусков и отгулов. А теперь позовите ее, пожалуйста.
— Но я... я не могу ее позвать. Ей нездоровится, отравилась чем-то...
Он прислушался. Алю, кажется, все еще тошнило, во всяком случае, она пока не выглядывала. В ванной ровно шумела вода, доносился плеск и слабые стоны.
— Дело-то серьезное, — вздохнул майор. — Я ваши эмоции понимаю. Но у меня приказ командира: собрать всех военнослужащих.
— Ей действительно плохо! — Женя все-таки разозлился. — Я русским языком сказал: у нее отравление. Вчера я сдуру потащил ее в кафе, а там кормят черти чем, тухлятиной какой-то... Я передам, что вы звонили. Но сегодня она, конечно, никуда не поедет. И завтра, думаю, тоже.
— Ей настолько плохо, что она разговаривать не может? — майор, кажется, всерьез нарывался на неприятности.
— Да! — гаркнул Женя. — Рвет ее уже сорок минут! Вы это хотели услышать?.. Что вы к ней цепляетесь? Что вы устроили у нас на свадьбе?.. Хватит девке голову морочить, она теперь, между прочим, моя жена, и я не позволю вам...
— Эй, товарищ муж! — в дверях кухни, привалившись к косяку, стояла бледная Аля. — Ты с кем это так митингуешь?..
— С твоим майором, — товарищ муж неохотно протянул ей трубку. — Учти, я тебя не отпускаю. Будешь дома сидеть, пока не поправишься.
Аля подержала трубку в руке, медленно поднесла микрофон к губам и сказала:
— Да.
— Сашка, привет, это я. Что там с тобой? — голос майора Голубкина моментально изменился, став теплым, словно кто-то включил в нем нагревательную спираль. — Серьезно, отравилась?
— Вроде... — Аля подавила новый приступ тошноты. — Съела вчера какое-то мясо недожаренное, а сегодня так скрутило — хоть вешайся.... Как у вас там?
— Как в сказке, Саш, чем дальше, тем страшней. Переезжаем все-таки в Балакино. С сегодняшнего дня инвентаризация началась, народ бегает, Крюгер головенку поднял и готовится огнем плеваться, мишень себе выбирает. Боюсь, что это опять буду я. Всех собирают.... Но я тебя, вообще-то, вызывать не хотел. Даже если бы ты была здорова.
Аля молчала.
— Сашкин, ты слышишь меня?
— Угу, товарищ майор. Мне просто говорить сложно, язык сводит. Сейчас, наверно, опять вывернет.
— Я быстро, это два слова... Саш, я ведь просто так позвонил. Тут такая запарка, все носятся, как кони педальные, а тебя нет, и мне как-то не работается.
— Сейчас... — Аля проглотила комок в горле, — сейчас оклемаюсь и приеду.
— Куда?! — вскинулся Женя.
— Тихо, — она махнула на него рукой. — Алло, товарищ майор? Мне приехать? Все уже в порядке. Я таблетку выпью, и пройдет. Приехать?..
— А ты сможешь? — Голубкин заговорил совсем тихо, почти шепотом. — Так меня со стороны не слышно?.. Саша, я хочу тебя видеть, но боюсь, что тебе по пути снова плохо станет. А мне с территории не выйти, каждую минуту дергают.
— Служба превыше всего, товарищ майор. Надо так надо.
— Тогда — приезжай. Пока будешь добираться, я все дела раскидаю и буду ждать в кабинете. Давай, хватит дома сидеть.
И ее отпустило. Сразу, словно по команде "Отставить!". Мерзкая тошнота улетучилась, живот больше не сводило, и она сказала повеселевшим, радостным голосом:
— Свершилось чудо! Вы понимаете, о чем я.
Женя что-то бормотал, маяча за спиной, но Аля не слышала его. Лихорадочно, словно за ней кто-то гнался, она открыла шкаф, достала чистую выглаженную форму и швырнула ее на кровать, расстегивая молнию на джинсах.
— Ты не поедешь! — ее муж загородил дверь и с силой уперся ладонями в косяки. — Не поедешь, и все!
— Поеду, — Аля переодевалась, не обращая на него никакого внимания.
— Тебе не на службу приспичило, а к нему. Поэтому ты не поедешь!
— Женя, ты занимаешься ерундой, — она уже надела куртку и тянулась за ремнем. — Если я захочу отсюда выйти, ты меня все равно не остановишь.
— Аля, если ты поедешь, у нас с тобой все будет кончено.
— Хорошо. Только от двери отойди, я тебя боюсь.
— Алька, идиотка, что значит "хорошо"?!.. — Женя застонал.
— Женя, я тебя не люблю. Я сделала глупость, — она отвернулась. — Можешь надавать мне по морде. Но я просто сдержала слово, и все! Я не могу иначе!.. А сейчас пусти, у меня семь минут до электрички.
Ему хотелось закричать, сделать что-нибудь ужасное, что-нибудь такое, что заставило бы ее остаться, но, к своему ужасу, он понимал, что скорее грохнется перед женой на колени, чем поднимет на нее руку. Унижаться перед женщиной было не в его характере, но сейчас настал именно такой момент: или ты наступаешь себе на горло, или сегодня же остаешься один. Она улетит, не оглянувшись на тебя, и больше ты никогда не сможешь проснуться рядом и пролежать еще час счастливым, глядя на ее спящее лицо. Это стоит, наверное, жертв. Поэтому Женя тяжело вздохнул и попросил:
— Аля, не люби меня, но только не уходи.
— Но мне сейчас надо! — она взяла со стула свою сумку и закинула ее на плечо, нетерпеливо ерзая на месте.
— Я не про "сейчас", я вообще.
Аля засмеялась:
— Да некуда мне идти! Что ты напридумывал себе? Пусти. Давно я милого Крюгера не видела, прямо плачу в подушку и пишу ему нежные безответные письма... Я никуда не денусь. Вечером вернусь домой.
* * *
Подполковник Урусов не верил своим глазам. Перед ним лежали два официальных ответа на его запросы, один из Октябрьского загса города Москвы, второй — из средней школы Љ 15 поселка Быково. И обе эти бумажки нагло кричали ему в лицо: ты — идиот!
Теперь неизвестно, что заставило его шевелиться, то ли детская внешность рядового Малышевой (ныне Голубкиной), то ли какие-то зияющие пробелы в ее рассказах о себе, то ли странные отношения с отцом — этим отвратным, плохо воспитанным майором. Так или иначе, но запросы он все-таки сделал, слабо надеясь, что две совсем невоенные организации — загс и школа — хоть как-то развеют его сомнения.
И он ошибся. Так ошибся, как только может ошибаться не слишком умный офицер, привыкший доверять бумажкам, а не людям. Ему казалось: да, девчонка в чем-то врет, это факт, но есть и другое факт — личное дело, которое врать не может. А в личном деле лежат две ксерокопии: свидетельства о рождении и аттестата о среднем образовании. В общем, первый документ тут лишний, но его подшили, что называется, за компанию, поскольку девушка перестраховалась и скопировала буквально все, что у нее было, вплоть до совершенно ненужных справок о квартплате.
Крюгер рассуждал так: если есть бумага, в которой говорится, что ты закончил одиннадцать классов, значит, это так. Но письмо со штампом школы Љ 15, лежащее у него на столе, утверждало совершенно обратное. Там говорилось, что Малышева Александра Юрьевна посещала занятия в данном учебном заведении с декабря 1989 года по февраль 1991 года, после чего без объяснений выбыла, по итогам учебного года не аттестована, и никакого документа о среднем образовании школа ей, конечно же, не выдавала.
...Ага. Выходит, аттестат у нас ненастоящий. Очень хорошо.
Крюгер потер руки, еще не зная, какую пользу принесет ему эта информация, и взялся за вторую бумажку. Вот тут его, что называется, и "торкнуло".
"Гражданка Малышева Александра Юрьевна, — прочел он, — родилась 27.11.76 г. (двадцать седьмого ноября тысяча девятьсот семьдесят шестого года). Место рождения — город Москва, республика — РСФСР, о чем в книге регистрации актов о рождении 1977 года января месяца 4 числа произведена запись номер 22. РОДИТЕЛИ: Отец Малышев Юрий Александрович, русский. Мать Григорьева Лидия Сергеевна, русская".
— Не может быть, — вслух сказал начальник штаба и прихлопнул листок к столу, словно муху. — Тихо, тихо, сначала успокойся, потом перечитай еще раз. Это опечатка.
Успокоился. Перечитал. Потряс головой. Встал, заварил себе чаю, с опаской понюхал его и снова сел.
Хорошо. С папой все ясно, можно было догадаться, что никакая она не дочь майора Голубкина. Давно ведь люди говорили: у них неуставные отношения. Очень-очень неуставные, дальше просто некуда. А не верил, дурак. Отмахивался, смеялся, даже на осведомителя наорал, чтобы не придумывал всякой чепухи. Ничего, теперь, когда на руках доказательство, все будет намного проще...
Крюгер еще раз пробежал глазами лаконичную запись. М-да, если бы дата рождения соответствовала тому, что записано в личном деле, грош была бы цена всем доказательствам. Девчонка могла просто заявить: "А я пошутила. Это не преступление". И все — не подкопаешься. Слава Богу, что пошутила она не только в вопросе своих родителей, но и во всем остальном. Чего стоит, например, подделка аттестата? Это же, если разобраться — статья!
Подполковник был приятно взволнован, и вызывала это волнение вовсе не глупая (да к тому же и несовершеннолетняя) Аля, а тот человек, при виде которого все последние годы ему очень хотелось произнести хрестоматийную фразу: "Ури, где же у него кнопка?!". Теперь, кажется, кнопка была найдена.
Майора никак не удавалось сломать до конца, он умудрялся поднимать голову даже после таких перегрузок, какие не под силу нормальному человеку. Ничто его не брало, ни бесконечные проверки, ни индивидуальная строевая подготовка, ни профилактические беседы один на один, ни такие же беседы, но при всех.... Даже история с аппаратной дальней связи эту бестию обошла стороной. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло...
Поморщившись, Крюгер допил чай и налил себе еще. Вспоминать о собственном позоре ему было и больно, и невыносимо, но хуже всего, что в случившемся тоже виноват был майор. Неизвестно, каким боком, но виноват. И ведь выкрутился, сволочь! Опять!
И вот — Малышева. Как просто. Это и есть пресловутая кнопка, которая выключит гаденыша навсегда. Ему придется поднять руки и с почетом уйти на пенсию, иначе такое начнется, что ад ему покажется раем. Все. Ничего от него не останется. Можно будет вздохнуть спокойно.
Помешивая ложкой в чашке, начальник штаба улыбнулся. Он знал, что все выйдет как нельзя лучше: и майор уберется с глаз, и командир ничего не поймет, ведь причиной увольнения станет так называемое "собственное желание". Не хочет человек служить, что с него взять...
